свои выразительные глаза. Затем его лицо как-то постепенно преобразилось, смягчаясь, и на нем

появилась все та же подкупающая улыбка. Отставив в сторону ногу, он подошвой сапога размеренно

пошлепал по земляному полу сеней.

– А бушлат?

– Ах, бушлат! У одного жидка комиссара взял. Тому не понадобится, - сказал полицай и,

продолжительно посмотрев на Рыбака, спокойно добавил: - Твой полушубочек тоже приберем. Будила

возьмет, его очередь. Вот так. Понял?

– А не подавитесь?
– едва сдерживаясь, тихо сказал Сотников.

Стась вскинул голову.

– Что?

– Не подавитесь, говорю? Полушубочками, и вообще?

– Это зачем нам давиться? За нас Германия, понял, ты, чмур? А вот вам точно - капут! Будьте

уверены, в бога душу мать!
– свирепо закончил Стась.

Что ж, и это было просто и понятно, на другое нечего было и рассчитывать. Рыбак сделался унылым,

опустил голову. Сотников, полулежа на боку, осторожно попробовал шевельнуться - деревенело бедро,

узкая сыромятная супонь резала кисти рук.

Наконец полицай пригнал двое саней, одни остались на улице, а другие со скрипом и лошадиным

топотом подъехали под самое крыльцо. Стась поднялся с порога. Первым он втолкнул в розвальни

Рыбака, затем сильным рывком за ворот поднял с земли Сотникова. Кое-как Сотников добрался до саней

и упал на сено возле товарища; сзади в розвальни влез полицай. Возчик - староватый, напуганный

дядька в рваном тулупе - осторожно приткнулся в передке. Замерзшую босую ногу Сотников,

преодолевая боль, подтянул под полу шинели. Ему опять становилось скверно, казалось, сознание вот-

вот оставит его, огромным усилием он превозмогал немощь и боль.

Из избы почему-то не возвращался старший полицай, за ним пошел тот, что пригнал сюда сани.

Вскоре оттуда послышались голоса и плач Дёмчихи. Сотников с тревогой вслушивался - оставят ее или

нет? Минуту, похоже было, там что-то искали: постукивала о перекладину лестница, плакали дети, а

затем отчаянно, запричитала Дёмчиха:

– Что вы надумали, сволочи? Чтоб нам до воскресенья не дожить! Чтоб вы своих матерей не увидели!

– Ну-ну! Живо, сказано, живо!

– На кого я детей оставлю? Гады вы немилосердные!..

– Живо!

Сотников взглянул на Рыбака, сидевшего к нему боком; заросшее щетиной лицо того скривилось в

страдальческой гримасе. Было от чего.

По той самой тропинке, возле ограды, они выехали на дорогу и свернули за кладбище. Сотников

втянул голову в поднятый ворот шинели, слегка прислонился плечом к овчинной спине Рыбака и

беспомощно закрыл глаза. Розвальни дергались под ними, полозья то и дело заносило в стороны. Стась,

слышно было, все грыз свои семечки. Видимо, их везли в полицию или в СД. Значит, спокойного времени

осталось немного, надо было собраться с силами и подготовиться к худшему. Разумеется, они им правды

не скажут, хотя того, что пришли из леса, по-видимому, скрыть не удастся. Но только бы выгородить

Дёмчиху. Бедная тетка! Бежала домой и не думала, не гадала, что ее ждало там. Сейчас она что-то

кричала сзади, ругалась и плакала, свирепый полицай вызверялся на нее отборным, бесстыжим матом.

Но и Дёмчиха старалась не остаться в долгу.

– Звери! Немецкие ублюдки! Куда вы меня везете? Там дети! Деточки мои родненькие, золотенькие

мои! Гэлечка моя, как же ты будешь?!

– Надо было раньше о том думать.

– Ах ты погань несчастная! Ты меня еще упрекаешь, запроданец немецкий! Что я сделала вам?

– Бандитов укрывала.

– Это вы бандиты, а те как люди: зашли и вышли. Откуда мне знать, что они на чердак залезли? Что я,

своим детям враг? Гады вы! Фашисты проклятые!

– Молчать! А то кляп всажу!

– Чтоб тебя самого на кол посадили, гад ты!

135

– Так! Стась, стой! - послышалось с задних саней, и они остановились, не доезжая двух тонких

березок, стывших в кусте за канавой.

Рыбак и возчик обернулись, а Сотников весь съежился в ожидании чего-то устрашающе-зверского. И

действительно, Дёмчиха вскоре закричала, забилась в розвальнях. Скрипнул хомут, и даже лошадь

беспокойно переступила на снегу. Потом все стихло. Стась было соскочил с розвальней, но скоро опять