себя. Отсутствие всякого выбора предельно сузило его возможности, мысль относительно старосты

осталась лишь намерением - он не продумал ее как следует, ничего не решил конкретно и теперь нес к

следователю полное смятение в душе.

– Вот полушубочек и скинешь, - с силой хлопнул его по плечу Стась.
– А ничего полушубочек, ей-богу.

И сапоги! Ну, сапожки-то я заберу. А то жаль такие трепать, правда?
– сказал он доверительно, взмахнув

перед арестантом ногой в добротном хромовом сапоге.
– У тебя какой номер?

– Тридцать девятый, - солгал Рыбак, замедляя шаг: после смрадного подвала хотелось хоть

надышаться.

– Холера, маловаты! Эй, в рот тебе оглоблю!
– вдруг вызверился полицай.
– Шире шаг!

Остерегаясь тумака, Рыбак не стал упрямиться - быстрым шагом проскочил крыльцо, двери,

недлинный полутемный коридор с мордатым дневальным у тумбочки. Стась вежливо постучал согнутым

пальцем в филенку какой-то двери:

– Можно?

Будто во сне, предчувствуя, как сейчас окончательно рухнет и рассыплется вся его жизнь, Рыбак

переступил порог и вперся взглядом в могучую печь-голландку, которая каким-то недобрым

предзнаменованием встала на его пути. Ее крутые черного цвета бока всем своим траурным видом

напоминали нелепый обелиск на чьей-то могиле. За столом у окна стоял щупловатый человек в пиджаке,

он ждал. Рыбак остановился у порога, подумав, не тот ли это полицай-следователь, о котором говорил

староста.

– Фамилия?
– гаркнул человек.

Он был явно рассержен чем-то, его немолодое личико недобро хмурилось, взгляд исподлобья жестко

ощупывал арестанта.

– Рыбак, - подумав, сказал арестант.

– Год рождения?

– Девятьсот шестнадцатый.

– Где родился?

– Под Гомелем.

Следователь отошел от окна, сел в кресло. Держал он себя настороженно, энергично, но вроде не так

угрожающе, как это показалось Рыбаку вначале.

– Садись.

Рыбак сделал три шага и осторожно опустился на скрипучий венский стульчик напротив стола.

– Жить хочешь?

Странный этот вопрос своей неожиданностью несколько снял напряжение, Рыбаку даже

послышалось в нем что-то от шутки, и он неловко пошевелился на стуле.

– Ну кому ж жить не хочется. Конечно...

Однако следователь, кажется, был далек от того, чтобы шутить, и в прежнем темпе продолжал сыпать

вопросами:

– Так. Куда шли?

Энергичная постановка вопросов, наверное, требовала такого же темпа в ответах, но Рыбак опасался

прозевать каком-либо подвох в словах следователя и несколько медлил.

143

– Шли за продуктами. Надо было пополнить припасы, - сказал он и подумал: «Черт с ним! Кто не знает,

что партизаны тоже едят. Какая тут может быть тайна?»

– Так, хорошо. Проверим. Куда шли?

Было видно, как следователь напрягся за столом, пристально вглядываясь в малейшее изменение в

лице пленника. Рыбак, однако, разгладил на колене полу полушубка, поскреб там какое-то пятнышко - он

старался отвечать обдуманно.

– Так это... На хутор шли, а он вдруг оказался спаленный. Ну, пошли куда глаза глядят.

– Какой хутор сожжен?

– Ну тот, Кульгаев или как его? Который под лесом.

– Верно. Кульгаев сожжен. Немцы сожгли. А Кульгай и все кульганята расстреляны.

«Слава богу, не придется взять грех на душу», - с облегчением подумал Рыбак.

– Как оказались в Лесинах?

– Обыкновенно. Набрели ночью, ну и... зашли к старосте.

– Так, так, понятно, - соображая что-то, прикинул следователь.
– Значит, шли к старосте?

– Нет, почему? Шли на хутор, я же сказал...

– На хутор. Понятно. А кто командир банды?
– вдруг спросил следователь и, полный внимания, замер,

вперив в него жесткий, все замечающий взгляд.

Рыбак подумал, что тут уж можно солгать - пусть проверят. Разве что Сотников...

– Командир отряда? Ну этот. . Дубовой.

– Дубовой?
– почему-то удивился следователь.

Рыбак продолжительным взглядом уставился в его глаза. Но не затем, чтобы уверить следователя в

правдивости своей лжи, важно было понять: верят ему или нет?

– Прохвост! Уже с Дубовым снюхался! Так я и знал! Осенью не взяли, и вот, пожалуйста...