Веки у Сотникова вздрогнули, затаенным тревожным вниманием сверкнули глаза.

– Вот как! Ну и что ж - побежишь?

– Не побегу, не бойсь. Я с ними поторгуюсь.

– Смотри, проторгуешься, - язвительно просипел Сотников.

– Так что же, пропадать?
– вдруг озлясь, едва не вскрикнул Рыбак и замолчал, выругавшись про себя.

Впрочем, черт с ним! Не хочет - его дело; Рыбак же будет бороться за себя до конца.

Сотников задышал труднее - от волнения или от хвори; попытался откашляться - в груди зашипело,

как на жаровне, и Рыбак испугался: помирает, что ли? Но он не умирал и вскоре, совладав с дыханием,

сказал:

– Напрасно лезешь... в дерьмо! Позоришь красноармейскую честь. Живыми они нас не выпустят.

– Как сказать. Если постараться...

– Для кого стараться?
– срываясь, зло бросил Сотников и задохнулся. Минуту он мучительно кашлял,

потом шумно дышал, затем сказал вдруг упавшим голосом: - Не в карты же играть они тебя в полицию

зовут.

«Наверно, не в карты», - про себя согласился Рыбак. Но он шел на эту игру, чтобы выиграть себе

жизнь - разве этого недостаточно для самой, пусть даже отчаянной, игры? А там оно будет видно, только

бы не убили, не замучили на допросах. Только бы вырваться из этой клетки, и ничего плохого он себе не

позволит. Разве он враг своим?

– Не бойсь, - сказал он.
– Я тоже не лыком шитый.

Сотников засмеялся неестественно коротеньким смехом.

– Чудак! С кем ты вздумал тягаться?

– А вот увидишь.

– Это же машина! Или ты будешь служить ей, или она сотрет тебя в порошок!
– задыхаясь, просипел

он.

– Я им послужу!

– Только начни!

«Нет, видно, с ним не сговоришься, с этим чудаком человеком», - подумал Рыбак. Как в жизни, так и

перед смертью у него на первом месте твердолобое упрямство, какие-то принципы, а вообще все дело в

характере, так понимал Рыбак. Но ведь кому не известно, что в игре, которая называется жизнью, чаще с

выигрышем оказывается тот, кто больше хитрит. Да и как иначе? Действительно, фашизм - машина,

подмявшая под свои колеса полмира, разве можно, стоя перед ней, размахивать голыми руками? Может,

куда разумнее будет подобраться со стороны и сунуть ей меж колес какую-нибудь рогатину. Пусть

напорется да забуксует, дав тем возможность потихоньку смыться к своим.

Сотников замолчал или, может, впал в забытье, и Рыбак перестал набиваться к нему с разговором.

Пусть поступает как хочет - он же, Рыбак, будет руководствоваться собственным разумом.

Он лег на бок, подобрал ноги, повыше натянул воротник полушубка. Пока суд да дело, было бы

неплохо вздремнуть, чтобы прояснилось в голове, потому как скоро, наверно, будет уже не до сна.

Однако он верил в свою счастливую звезду и постепенно убеждался, что его отношения с полицаями

обрели правильное направление, которого и нужно держаться. Если только Сотников своим нелепым

упрямством не испортит все его планы. Но, видно, Сотников долго не протянет. Странным это было и

противным - думать о скорой смерти товарища. Но иначе не получалось. В его смерти он видел

единственный для себя выход из этой западни.

Задумавшись, Рыбак не сразу услышал, как что-то живое тихонько корябнуло по его сапогу, потом

снова. Он двинул ногой и вдруг ясно увидел крысу - серый ее комок метнулся к стене и затих там:

длинный и тонкий хвост настороженно пролег по соломе. Содрогнувшись, Рыбак пнул туда каблуком -

крыса, тоненько пискнув, проворно скрылась в темном углу. По донесшейся из соломы тихой возне

Рыбак, однако, понял, что там она не одна. Наверно, надо бы чем-то бросить в них, но под руками не

было ничего подходящего, и Рыбак, сорвав с головы шапку, швырнул ее в угол.

Когда там притихло, он на четвереньках сползал за шапкой и опять привалился спиной к стене.

Однако спать он уже не мог, сидел и с неясным брезгливым страхом вглядывался в крысиный угол.

14

Петра привели не скоро, уже на закате солнца, когда сумерки в камере совсем сгустились и окошко

вверху едва светилось скудным отсветом морозного дня. Да и в двери, когда та отворилась, уже не было

прежней яркости - нагнув белую голову, староста молча переступил порог и сунулся на свое место в углу.

Полицай не спешил закрыть двери, и Рыбак у стены весь болезненно сжался, стараясь как бы