благотворную силу которого он почти что поверил и старался подробнее все обдумать.

Но, видимо, это место было мало подходящим для длительных размышлений: только он

сосредоточился на своих заботах, как по ступенькам опять застучали каблуки. Шаги замерли возле их

камеры, громыхнул засов, и на пороге вырос тот самый Стась.

– На воды! Живо! И чтоб этот бандюга к завтрему был как штык! А ты, старый хрен, марш к Будиле!

Рыбак притушил в сердце вспыхнувшую было тревогу, взял из рук полицая круглый котелок с

холодной водой. Петр из угла недоуменно уставился на Стася.

– А зачем, не знаешь?

Полицай с неподдельным весельем заржал:

– Знаю: в подкидного сыграть. Ну, живо!

Старик тяжело поднялся, подобрал с пола тулупчик и, нагнув голову, вышел из камеры. Все с тем же

грохотом захлопнулась тяжелая дверь.

Встав на колени, Рыбак начал тормошить Сотникова. Тот, однако, только стонал. Тогда он одною

рукой наклонил котелок, а другой приподнял голову Сотникова и немного влил в его рот воды. Сотников

вздрогнул, но тут же жадно припал губами к шершавому краю котелка, несколько раз сдавленно, трудно

глотнул.

– Кто это?

– Это я. Ну как ты? Лучше?

– Рыбак? Фу ты! Дай еще.

Рыбак снова придержал его голову - стуча зубами о котелок, Сотников выпил еще и пластом слег на

солому.

– Что, мучили здорово?
– спросил Рыбак.

– Да, брат, досталось, - выдохнул Сотников.

Рыбак заботливо оправил на нем шинель и привалился спиной к стене, рассеянно вслушиваясь в

шумное дыхание товарища, которое, однако, помалу выравнивалось.

– Ну, как теперь самочувствие?

– Теперь хорошо. Лучше. А тебя?

– Что?

– Били?

Этот вопрос застал Рыбака врасплох. Он не знал, как коротко объяснить товарищу, почему его не

пытали.

– Да нет, не очень.

Сотников закрыл глаза. Его изможденное, серое, с отросшей щетиной лицо едва выделялось в

сумерках на серой соломе. В груди все хрипело. И тогда Рыбаку пришло в голову, что, пока имеется

такая возможность, надо бы кое о чем условиться относительно предстоящих допросов.

– Слушай, я вроде их обхитрю, - шепнул он, склонившись к товарищу. Тот удивленно раскрыл глаза -

широкие белки в глазницах тускло блеснули отраженным светом. - Только нам надо говорить одно.

Прежде всего - шли за продуктами. Хутор сожжен, притопали к Лесинам, ну и...

– Ничего я им не скажу, - перебил его Сотников.

Рыбак прислушался, нет ли кого поблизости, но, кажется, всюду было тихо. Только сверху доносились

голоса и шаги, как раз над их камерой. Но сверху его не услышат.

– Ты брось, не дури. Надо кое-что и сказать. Так слушай дальше. Мы из группы Дубового, он сейчас в

Борковском лесу. Пусть проверят.

Сотников задержал дыхание:

– Но Дубовой действительно там.

– Ну и что?

Рыбак начинал злиться: вот же несговорчивый человек, разве в этом дело! Безусловно, Дубовой с

группой в Борковском лесу, но оттого, что они назовут место его расположения, тому хуже не станет -

полицаям до него не добраться. Остатки же их отряда как раз в более ненадежном месте.

– Слушай! Ты послушай меня! Если мы их не проведем, не схитрим, то через день-два нам каюк.

Понял? Надо немного и в поддавки сыграть. Не рвать через силу.

Сотников, слышно было, будто насторожился, притих, дыхание его замерло - сдается, он что-то

обдумывал.

– Ничего не выйдет, - наконец сказал он.

– Как не выйдет? А что тогда выйдет? Смерти достукаться легче всего.

147

«Вот дурила», - подумал Рыбак. Уж такого неразумного упрямства он не ожидал. Впрочем, сам одною

ногой в могиле, так ему все нипочем. Не хочет даже шевельнуть мозгами, чтобы не потащить за собой и

товарища.

– Ты послушай, - помолчав, горячо зашептал Рыбак.
– Нам надо их повадить. Знаешь, как щуку на

удочке. Иначе перетянешь, порвешь - и все пропало. Надо прикинуться смирными. Знаешь, мне

предложили в полицию, - как-то сам не желая того, сказал Рыбак.