сейчас вместе с головешками неровной кучей бугрилась под снегом.

Сзади тем временем притащился Сотников, который молча постоял немного у изгороди и по чистому

снегу подворья отошел к колодезному срубу. Колодец, кажется, был тут единственным, что не

пострадало в недавнем разгроме. Цел оказался и журавль. Высоко задранный его крюк тихо

раскачивался на холодном ветру. Рыбак в сердцах пнул сапогом пустое дырявое ведро, обошел

разломанный, без колес, ящик полузаметенной снегом телеги. Больше тут нечем было поживиться - то,

что не сожрал огонь, наверно, давно растащили люди. Усадьба сгорела, и никого на ней уже не было.

Даже не сохранилось человеческих следов, лишь волчьи петляли за изгородью - наверно, волк тоже

имел какие-то свои виды на этот злосчастный хутор.

– Подрубали называется!
– бросил Рыбак, уныло возвращаясь к колодцу.

– Выдал кто-то, - сипло отозвался Сотников.

Боком прислонившись - к срубу, он заметно поеживался от стужи, и, когда переставал кашлять,

слышно было, как в его груди тихонько похрипывало, словно в неисправной гармони. Рыбак, запустив в

карман руку, собрал там между патронов горсть пареной ржи - остаток его сегодняшней нормы.

– Хочешь?

Без особой готовности Сотников протянул руку, в которую Рыбак отсыпал из своей горсти. Оба

принялись молча жевать мягкие холодные зерна.

Пожалуй, им начинало всерьез не везти, и Рыбак подумал, что это невезение перестает быть

случайностью: кажется, немцы зажимали отряд как следует. И не так важно было, что вдвоем они

остались голодными, - больше тревожила мысль о тех, которые мерзли теперь на болоте. За неделю

боев и беготни по лесам люди измотались, отощали на одной картошке, без хлеба, к тому же четверо

было ранено, двоих несли с собой на носилках. А тут полицаи и жандармерия обложили так, что,

пожалуй, нигде не высунуться. Пока пробирались лесом, Рыбак думал, что, может, эта сторона болота

еще не закрыта и удастся пройти в деревню, на худой конец тут был хутор. Но вот надежда на хутор

рухнула, а дальше, в трех километрах, было местечко, в нем полицейский гарнизон, а вокруг поля и

безлесье - туда путь им заказан.

Дожевывая рожь, Рыбак озабоченно повернулся к Сотникову.

– Ну ты как? Если плох, топай назад. А я, может, куда в деревню подскочу.

– Один?

– Один, а что? Не возвращаться же с пустыми руками.

Сотников зябко подрагивал от холода: на ветру начал люто пробирать мороз. Чтобы как-то сохранить

остатки тепла, он все глубже засовывал озябшие руки в широкие рукава шинели.

– Что ты шапки какой не достал? Разве эта согреет?
– с упреком сказал Рыбак.

– Шапки же в лесу не растут.

– Зато в деревне у каждого мужика шапка.

Сотников ответил не сразу.

– Что же, с мужика снимать?

– Не обязательно снимать. Можно и еще как.

– Ладно, давай потопали, - оборвал разговор Сотников.

Они перелезли через изгородь и сразу оказались в поле. Сотников враз ссутулился, глубже втянул в

воротник маленькую в пилотке голову, норовя на ходу отвернуться от ветра. Рыбак откуда-то из-за пазухи

вытащил замусоленное, будто портянка, вафельное полотенце и, стряхнув его, повернулся к напарнику.

– На, обмотай шею. Все теплей будет.

– Да ладно...

– На, на! А то, гляди, совсем окочуришься.

Сотников нехотя остановился, зажал между коленей винтовку и скрюченными, негнущимися пальцами

кое-как закутал полотенцем шею.

– Ну во!
– удовлетворенно сказал Рыбак.
– А теперь давай рванем в Гузаки. Тут пара километров, не

больше. Что-нибудь расстараемся, не может быть...

2

В поле было еще холоднее, чем в лесу, навстречу дул упругий, не сильный, но обжигающе-морозный

ветер, от него до боли заходились окоченевшие без перчаток руки: как Сотников ни прятал их то в

карманы, то в рукава, то за пазуху - все равно мерзли. Тут недолго было обморозить лицо и особенно

уши, которые Сотников, морщась от боли, то и дело тер суконным рукавом шинели. За ноги он не

опасался: ноги в ходьбе грелись. Правда, на правой отнялись, потеряв чувствительность, два

помороженных пальца, но они отнимались всегда на морозе и обычно начинали болеть в тепле. Но на