глазах проводили местечковую шайку предателей. Полицаев, однако, все это нимало не трогало,

наверное, сказывалась привычка, на бесправных, запуганных людей они просто не обращали внимания.

Рыбак же со все возрастающей тревогой думал, что надо смываться. Может, вон там, на повороте,

162

прыгнуть за изгородь и прорваться из местечка. Хорошо, если близко окажется какой-либо овраг или

хотя бы кустарник, а еще лучше лес. Или если бы во дворе попалась под руки лошадь.

Поскрипывал снег на дороге, полицаи справно шагали по-армейски в ногу, рядом по узкому тротуару

шел старший - крутоплечий, мордатый мужчина в туго подпоясанной полицейской шинели. На боку у него

болтался низковато подвешенный милицейский наган в потертой кожаной кобуре с медной протиркой в

прорезях. За мостом передние в колонне, придержав шаг, приняли в сторону - кто-то там ехал навстречу,

и старший угрожающе прикрикнул на него. Затем и остальные потеснились в рядах, разминаясь, - какой-

то дядька в пустых розвальнях нерасторопно сдавал под самые окна вросшей в землю избушки. И Рыбак

вдруг со всею реальностью представил: броситься в сани, выхватить вожжи и врезать по лошади - может

бы, и вырвался. Но дядька! Придерживая молодого, нетерпеливого коника, тот бросил взгляд на их

строевого начальника и всю их колонну, и в этом взгляде его отразилась такая к ним ненависть, что

Рыбак понял: нет, с этим не выйдет! Но с кем тогда выйдет? И тут его, словно обухом по голове,

оглушила неожиданная в такую минуту мысль: удирать некуда. После этой ликвидации - некуда. Из этого

строя дороги к побегу уже не было.

От ошеломляющей ясности этого открытия он сбился с ноги, испуганно подскочил, пропуская шаг, но

снова попал не в ногу.

– Ты что?
– пренебрежительным басом бросил сосед.

– Ничего.

– Мабуть, без привычки? Научишься!

Рыбак промолчал, отчетливо понимая, что с побегом покончено, что этой ликвидацией его скрутили

надежнее, чем ременной супонью. И хотя оставили в живых, но в некотором отношении также

ликвидировали.

Да, возврата к прежнему теперь уже не было - он погибал всерьез, насовсем и самым неожиданным

образом. Теперь он всем и повсюду враг. И, видно, самому себе тоже.

Растерянный и озадаченный, он не мог толком понять, как это произошло и кто в том повинен.

Немцы? Война? Полиция? Очень не хотелось оказаться виноватым самому. Да и в самом деле, в чем он

был виноват сам? Разве он избрал себе такую судьбу? Или он не боролся до самого конца? Даже

больше и упорнее, чем тот честолюбивый Сотников. Впрочем, в его несчастье больше других был

виноват именно Сотников. Если бы тот не заболел, не подлез под пулю, не вынудил столько возиться с

собой, Рыбак, наверное, давно был бы в лесу. А теперь вот тому уже все безразлично в петле на арке, а

каково ему-то, живому!..

В полном смятении, с туманной пеленой в сознании Рыбак пришагал с колонной к знакомым воротам

полиции. На просторном дворе их остановили, по команде всех враз повернули к крыльцу. Там уже

стояли начальник, следователь Портнов и те двое в немецкой жандармской форме. Старший полицай

громогласно доложил о прибытии, и начальник придирчивым взглядом окинул колонну.

– Вольно! Двадцать минут перекур, - сказал он, нащупывая глазами Рыбака.
– Ты зайдешь ко мне.

– Есть!
– сжавшись от чего-то неизбежного, что вплотную подступило к нему, промолвил Рыбак.

Сосед толкнул его локтем в бок.

– Яволь, а не есть! Привыкать надо.

«Пошел ты к черту!» - выругался про себя Рыбак. И вообще пусть все летит к дьяволу. В тартарары!

Навеки!

Команду распустили. Рыбак метал вокруг смятенные взгляды и не знал, на что можно решиться.

Полицаи во дворе загалдели, затолкались, беззлобно поругиваясь, принялись закуривать, в воздухе

потянуло сладким дымком сигарет. Некоторые направились в помещение, а один пошел в угол двора к

узкой дощатой будке с двумя дверками на деревянных закрутках. Рыбак боком также подался туда.

– Эй, ты куда?

Сзади с чуткой встревоженностью в глазах стоял Стась.