его по плечу, что Рыбак едва устоял на ногах, подумав про себя: «Чтоб ты околел, сволочь!» Но, взглянув

в его сытое, вытянутое деревянной усмешкой лицо, сам тоже усмехнулся - криво, одними губами.

– А ты думал!

– Правильно! А что там? Подумаешь: бандита жалеть!

«Постой, что это?
– не понял Рыбак.
– О ком он? О Сотникове, что ли?» Не сразу, но все отчетливее он

стал понимать, что тот имеет в виду, и опять неприятный холодок виновности коснулся его сознания. Но

он еще не хотел верить в свою причастность к этой расправе - при чем тут он? Разве это он? Он только

выдернул этот обрубок. И то по приказу полиции.

Четверо повешенных грузно раскачивались на длинных веревках, свернув набок головы, с

неестественно глубоко перехваченными в петлях шеями. Кто-то из полицаев навесил каждому на грудь

по фанерке с надписями на русском и немецком языках. Рыбак не стал читать тех надписей, он вообще

старался не глядеть туда - пятая, пустая, петля пугала его. Он думал, что, может, ее отвяжут да уберут с

этой виселицы, но никто из полицаев даже не подошел к ней.

Кажется, все было окончено, возле повешенных встал часовой - молодой длинношеий полицайчик в

серой суконной поддевке, с немецкой винтовкой на плече. Остальных начали строить. Чтобы не мешать,

Рыбак взошел с мостовой на узенький под снегом тротуарчик и стал так, весь в ожидании того, что

последует дальше. В мыслях его была путаница, так же как и в чувствах, радость спасения чем-то

омрачалась, но он еще не мог толком понять чем. Опять заявило о себе примолкшее было, но упрямое

желание дать деру, прорваться в лес. Но для этого надо было выбрать момент. Теперь его уже ничто тут

не удерживало.

Полицаи привычно строились в колонну по три, их набралось тут человек пятнадцать - разного сброда

в новеньких форменных шинелях и пилотках, а также в полушубках, фуфайках, красноармейских

обносках. Один даже был в кожанке с до пояса обрезанной полой. Людей на улице почти уже не

осталось - лишь в скверике поодаль стояло несколько подростков и с ними тоненький, болезненного

вида мальчишка в буденовке. Полураскрыв рот, он все шмыгал носом и вглядывался в виселицу, похоже,

что-то на ней его озадачивало. Минуту спустя он пальцем из длинного рукава указал через улицу, и

Рыбак, от неловкости передернув плечом, шагнул в сторону, чтобы скрыться за полицаями. Вся группа

уже застыла в строю, с радостной исполнительностью подчиняясь зычной команде старшего, который,

скомандовав, и сам обмер в сладостном командирском обладании властью, на немецкий манер

выставив в стороны локти.

– Смирно!

Полицаи в колонне встрепенулись и снова замерли. Старший повел по рядам свирепым строевым

взглядом, пока не наткнулся им на одинокую фигуру на тротуаре.

– А ты что? Стать в строй!

Рыбак на минуту смешался. Эта команда обнадеживала и озадачивала одновременно. Однако

размышлять было некогда, он быстренько соскочил с тротуара и стал в хвост колонны, рядом с каким-то

высоким, в черной ушанке полицаем, неприязненно покосившимся на него.

– Шагом марш!

И это было обыкновенно и привычно. Рыбак бездумно шагнул в такт с другими, и, если бы не пустые

руки, которые неизвестно куда было девать, можно было бы подумать, что он снова в отряде, среди

своих. И если бы перед глазами не мелькали светлые обшлага и замусоленные бело-голубые повязки на

рукавах.

Они пошли вниз по той самой улице, по которой пришли сюда, однако это уже был совершенно иной

путь. Сейчас не было уныния и подавленности - рядом струилась живость, самодовольство, что,

впрочем, и не удивляло: он был среди победителей. На полгода, день или час, но чувствовали они себя

очень бодро, подогретые сознанием совершенного возмездия или, может, до конца исполненного долга;

некоторые вполголоса переговаривались, слышались смешки, остроты, и никто ни разу не оглянулся

назад, на арку. Зато на них теперь оглядывались все. Те, что брели с этой акции вдоль обшарпанных

стен и заборов, с упреком, страхом, а то и нескрываемой ненавистью в покрасневших от слез женских