навсегда исчезнет.

На первый взгляд это казалось странным, но, примирившись с собственной смертью. Сотников на

несколько коротких часов приобрел какую-то особую, почти абсолютную независимость от силы своих

врагов. Теперь он мог полной мерой позволить себе такое, что в другое время затруднялось

обстоятельствами, заботой о сохранении собственной жизни, - теперь он чувствовал в себе новую

возможность, не подвластную уже ни врагам, ни обстоятельствам и никому в мире. Он ничего не боялся,

и это давало ему определенное преимущество перед другими, равно как и перед собой прежним тоже.

Сотников легко и просто, как что-то элементарное и совершенно логическое в его положении, принял

последнее теперь решение: взять все на себя. Завтра он скажет следователю, что ходил в разведку,

имел задание, в перестрелке ранил полицая, что он - командир Красной Армии и противник фашизма,

пусть расстреляют его. Остальные здесь ни при чем.

По существу, он жертвовал собой ради спасения других, но не менее, чем другим, это пожертвование

было необходимо и ему самому. Сотников не мог согласиться с мыслью, что его смерть явится нелепой

случайностью по воле этих пьяных прислужников. Как и каждая смерть в борьбе, она должна что-то

утверждать, что-то отрицать и по возможности завершить то, что не успела осуществить жизнь. Иначе

зачем тогда жизнь? Слишком нелегко дается она человеку, чтобы беззаботно относиться к ее концу.

Было холодновато, время от времени он вздрагивал и глубже залезал под шинель. Как всегда,

принятое решение принесло облегчение, самое изнурительное на войне - неопределенность больше не

досаждала ему. Он уже знал, когда произойдет его последняя битва с врагами, и знал, на какие станет

позиции. С них он не отступит. И хотя этот поединок не сулил ему легкой победы, он был спокоен. У

бобиков оружие, сила, но и у него тоже есть на чем постоять в конце. Он их не боялся.

Немного пригревшись под шинелью, он снова незаметно уснул.

213

Приснился ему странный, путаный сон.

Было даже удивительно, что именно такой сон мог присниться в его последнюю ночь. Он увидел что-

то из детства и среди прочего незначительного и малопонятного какую-то нелепую сцену с отцовским

маузером. Будто Сотников начал вынимать его из кобуры, неосторожно повернул в сторону и сломал

ствол, который, как оказалось, был не стальной, а оловянный, как в пугаче. Сотникова охватил испуг, хотя

в то время он был уже совсем не мальчишкой, а почти что нынешним или, возможно, курсантом -

действие почему-то происходило в ружейном парке в училище. Он стоял возле пирамиды с оружием и не

знал, как быть: с минуты на минуту здесь должен был появиться отец. Сотников бросился к пирамиде, но

там не оказалось ни одного незанятого места, во всех гнездах стояли винтовки. Тогда он дрожащими

руками рванул жестяную дверцу печки и сунул пистолет в черную, с окурками дыру топки.

В следующее мгновение там засветился огонь - раскаленные пылающие уголья, в которых как будто

плавилось что-то яркое, и он в совершенной растерянности стоял напротив, не зная, что делать. А рядом

стоял отец. Но Сотников-старший даже не вспомнил про маузер, хотя у сына было такое ощущение, что

он знал обо всем происшедшем за минуту до этого. Потом отец опустился перед топкой на корточки и

вроде сожалеюще сказал шепелявым, старческим голосом: «Был огонь, и была высшая справедливость

на свете...»

Сотникову показалось, что это из библии - толстая ее книга в черном тисненом переплете когда-то

лежала на материнском комоде, мальчишкой он иногда листал ее желтые, источавшие особенный,

обветшало-книжный запах страницы. Теперь ему было удивительно слышать, как библию цитировал

отец, который не верил в бога и открыто не любил попов.

Неизвестно, как долго горел тот огонь в печке, сознание Сотникова опять погрузилось во мрак.

Наверно, не скоро еще он стал приходить в себя, начав различать поблизости какие-то невнятные звуки:

стук, шорох соломы и тихий старческий голос. Когда же вернулось ощущение реальности. Сотников