колупала, винтила, разбирала и складывала разные маленькие блестящие штучки, из которых состояли

часы. На стенах не в лад друг другу размахивали маятниками, звякали и тикали два десятка дешевых,

размалеванных по циферблату ходиков, несколько будильников, угол занимал громоздкий, принесенный

накануне из райкома деревянный футляр с тяжелыми гирями. Отец не обернулся на появление сына, но,

как всегда безошибочно узнав его, совершенно некстати теперь спросил бодрым голосом:

– Ну как дела, молодой человек? Одолел мариниста?

Мальчик проглотил неожиданно подскочивший к горлу комок - накануне он принялся читать

Станюковича. Из других книжек, лежавших в огромном дедовском сундуке, уже мало что осталось им

непрочитанного, разве что собрание сочинений Писемского и несколько разрозненных томов

Станюковича, один из которых третьего дня и выбрал ему отец. Но теперь было не до книг, и он сказал:

– Папа, я брал твой маузер.

Отец как-то странно мотнул головой, отложил пинцет, привычным движением руки снял очки и строго

посмотрел на сына.

– Кто разрешил?

– Никто. И это... Он выстрелил, - упавшим голосом произнес сын.

Ничего не говоря больше, отец встал и вышел из комнаты. Он же остался стоять у двери с таким

чувством, будто его сейчас должны положить под нож гильотины. Но он знал, что виноват, и готов был

принять самую беспощадную кару.

Вскоре отец вернулся.

– Ты, щенок!
– сказал он с порога.
– Какое ты имел право без разрешения притрагиваться к боевому

оружию? Как ты посмел по-воровски лезть в комод?

Отец долго и нещадно отчитывал его - и за неосторожность, и за выстрел, который мог причинить

несчастье, и больше всего за тайное его своеволие.

– Единственное, что смягчает твою вину, так это твое признание. Только это тебя спасает. Понял?

– Да.

– Если сам, конечно, надумал. Сам?

Чувствуя, что окончательно гибнет, мальчик кивнул, и отец успокоенно, протяжно вздохнул.

– Ну и за то спасибо.

Это было уже слишком - ложью покупать отцовское спасибо, в глазах у него потемнело, кровь

прилила к лицу, и он стоял, не в силах сдвинуться с места.

– Иди играй, - сказал тогда отец.

Так, в общем, легко обошлось ему то ослушание - наказание ремнем его миновало, но его

малодушный кивок болезненной царапиной остался саднить в его душе. Это был урок на всю жизнь. И он

ни разу больше не солгал ни отцу, ни кому другому, за все держал ответ, глядя людям в глаза. Видно, и

мать не сказала отцу, по чьей инициативе произошло то объяснение. Так, со счастливой уверенностью в

добропорядочности сына и окончил свой путь на земле этот кавалерийский, командир, инвалид

гражданской войны и часовой мастер, твердо надеясь, что сыну достанется лучшая доля.

И вот досталась...

17

В дремотной утренней тишине наверху застучали шаги, глуховато донеслись голоса, загрохали двери.

Здесь, в подвале, особенно слышны были эти двери, временами от их громкого стука даже сыпалось с

потолка. Рыбак не спал - подогнув ноги, молча лежал на боку под стеной и слушал. Теперь все его

внимание сосредоточилось в слухе. Окошко вверху понемногу светлело, на дворе, наверно, уже

рассвело, и в камере также становилось виднее. Из ночных сумерек медленно выступали тусклые,

измятые, как бы изжеванные, фигуры арестантов - присмиревшей Дёмчихи напротив; в углу

неподвижного, с угрюмым видом Петра; Баси, правда, еще не было видно в темноте под окном.

Сотников, как и прежде, лежал на спине рядом и шумно дышал. Если бы не это его дыхание, можно было

бы подумать, что он неживой. Наступал трудный, наверно последний, их день, они все предчувствовали

это и молчали, каждый в отдельности переживая свою беду.

Сапоги наверху затопали чаще, непрестанно грохала дверь. И вдруг в подвал ворвался разговор со

двора. Рыбак поднял голову, слегка прислонился затылком к стене. Слов невозможно было разобрать, но

было очевидно, что там собирались, видимо строились. Но почему никто еще не спустился в подвал?

Будто забыли о них.

Кто-то прошел возле самой стены, послышался близкий скрип подошв на снегу. Невдалеке от окна