– Да так, кимарнул немного.

– Что ж ты сдал было, а?

– Притомился, товарищ лейтенант, - просто ответил боец.

– А я-то думал, ты крепачок, - с легкой шутливостью заметил Ивановский.
– А ты вон какой...

– Подбился я.

Он не оправдывался, не ныл, вид его теперь, после короткого отдыха, был смущенно-виноватым,

смуглые щеки со сна горели почти детским румянцем.

– Подбился!
– осуждающе передразнил Лукашов.
– Чай не у мамки. Тут того - отставший хуже убитого.

– Убитый что, убитый силы не требует. А тут во - пузыри на руках от веревки, - показал Краснокуцкий

свои распухшие красные ладони - ему, разумеется, досталось за минувшую ночь. Но кому не досталось?

И еще неизвестно, что всем им достанется в скором будущем.

– А то вон умники, - прежним раздраженным тоном продолжал Лукашов. - То ли смылись, то ли

заблудились. А тут за них отдувайся.

Он имел в виду Дюбина с Зайцем, о которых также ни на минуту не забывал лейтенант. С убитым все

было ясно; очень трудно, но все же понятнее было с Хакимовым - старшина же с Зайцем исчезли в

ночном пути, будто провалились сквозь землю, - тихо, бесследно и загадочно.

– Хорошо, ежели просто. А то кабы еще не того, - говорил Лукашов, строго и озабоченно поглядывая

вдоль рва, и лейтенант понял, на что намекал сержант. Но того, что он имел в виду, не должно быть.

Вернее, Ивановский не хотел допустить и намека на мысль, что старшина Дюбин мог совершить

предательство. И тем не менее он и сам был полон неуверенности и сомнения - как ни думал, не мог

понять, куда запропастились эти двое из его и без того маленькой группы.

– Еще немцев по следу приведут, - простодушно отозвался Краснокуцкий.
– А что: лыжня на снегу, гони

– где-то догонишь.

– Все может быть, - мрачно согласился Лукашов.

– Нет, так нельзя говорить, - вмешался Ивановский.
– Старшина не такой. Не тот человек.

Лукашов, жуя сухарь, устало глядел в дальний конец рва.

– Человек, может, и не тот, а все может статься. У нас вон тоже в сто девятом такой бравый капитан

был, все оборону строил. И построил - оказалось, не в ту сторону. Немцы появились, первым руки

поднял.

– Ну, это вы оставьте, - решительно оборвал его Ивановский.
– Дюбин не капитан, это точно. И потом

надо больше, Лукашов, людям верить. Вам же вот верят.

– Так то я...

– А почему вы думаете, что Дюбин хуже вас?

– А вот я здесь, а его нема.

Действительно, логика его рассуждений была почти убийственной, возразить ему было трудно. В

самом деле, он же вот не отстал, хотя и был замыкающим, и еще не позволил отстать Пивоварову,

который теперь сидел рядом и быстро вылизывая ложку. В общем, Лукашов был прав, но Ивановский не

хотел до времени выносить приговор Дюбину. Что-то располагающее все-таки было в старшине.

Консервы они скоро доели, сидя в сугробе, догрызли и сухари. Ивановский спрятал ложку в карман.

– Сержант Лукашов, - другим тоном сказал лейтенант.
– Останетесь за меня. Надо кое-что разведать.

Всем находиться тут. Можно отдыхать. Наблюдение круговое. Скоро вернусь. Что не ясно?

– Ясно, - с готовностью ответил Лукашов.

– И чтоб все в норме. Смотрите Хакимова.

– Все будет сделано, лейтенант. Досмотрим.

– Так. Пивоварчик, за мной!

– Я?
– удивился Пивоваров, но, помедлив, начал послушно вставать.

– Берите лыжи, остальное. И потопали. Лукашов, подмените Судника. Небось закоченел там.

Проваливаясь в глубоком снегу, местами доходившем до пояса, Ивановский направился по рву к

шоссе. Лыжи они несли в руках. Ров время от времени делал небольшие изгибы, выходя из-за которых

лейтенант с предосторожностью осматривался по сторонам. Но во рву и поблизости вроде никого не

было; ребристые снежные суметы на дне лежали нетронутыми. Наконец стало слышно глухое урчание

дизелей, пахнуло едва уловимым на морозе дымком синтетического бензина - они подошли к дороге.

Ивановский высунулся из-за оголенного глинистого выступа на очередном повороте и тут же отпрянул

назад. Совсем близко, в конце широкого разреза рва, промелькнул автомобильный кузов, укрытый