Шрифт:
– Как это было прекрасно, – только и сказал он, когда она прилегла щекой к его груди.
– Мне тоже так показалось.
– Это – диван Достоевского?
– Что? А, нет, это из усадьбы князей Оболенских.
– Какая жалость!
– Почему?
– Потому что с такой изумительной женщиной, как ты, надо заниматься любовью или на постели Людовика XVI, или хотя бы на диване Достоевского.
Она улыбнулась и со вздохом легла рядом с ним, втиснувшись боком между его телом и диванной спинкой, обитой белым шелком с цветочными узорами.
– А еще лучше, – продолжал мечтать он, – оказаться бы нам в Венеции и заниматься любовью в гостинице с видом на «Палаццо Дукале». А потом спуститься вниз, в открытое кафе на берегу канала, и поужинать. Ты бы еще кричала: «Не пей много кьянти, а то итальянский забудешь и не сможешь объясниться с официантом!»
– А ты знаешь итальянский?
– Да, учил немного…
– У тебя богатый опыт, как я успела заметить. Ну-ка, расскажи мне про своих любовниц.
Несмотря на всю свою расслабленность, Дмитрий почувствовал подвох в этом вопросе, понял, что это не просто праздное любопытство, а проверка того, насколько к нему и ко всему произошедшему можно относиться серьезно.
– Не хочу, – сказал он.
– Почему?
– Потому что сейчас они уже не существуют. Ты – единственная. Ты – такое счастье, что мне хочется молиться Богу, хотя я никогда этого не делал. И – подумать только, я мог не прийти в этот скит и не встретить тебя! Кстати, а почему у тебя крест на груди – ты верующая?
– Да, хотя и не настолько, чтобы соблюдать обряды. Моя вера какая-то внутренняя, слишком интимная, чтобы ее можно было выставлять напоказ во время церковных служб и молитв…
– Ты приедешь ко мне в Москву?
– А ты приглашаешь?
– Умоляю.
– Только не сейчас. Позже.
– Почему?
– Мне не с кем оставить Дашу. А через месяц сюда обещала приехать моя мать. Ты живешь один?
– С отцом. Но он очень редко бывает дом» – живет или на даче или у любовницы.
– Сколько же ему лет?
– Пятьдесят шесть.
– И все еще есть любовница? Дмитрий усмехнулся:
– И я подозреваю, что не одна. Но мы не о том говорим.
– ао чем мы должны говорить?
– О тебе. Ты так невыносимо прекрасна, что мне ужасно хочется включить свет и хорошенько тебя рассмотреть.
– Нельзя.
– Знаю. Но ты все равно очень красива. К тебе хочется обращаться на «вы» и называть княгиней.
– Даже сейчас?
– Именно сейчас.
– Спасибо, – и она поцеловала его в ухо, пощекотав шею прядями волос.
– За что?
– За то, что ты такой ласковый и… умелый.
– Я тебя хочу предупредить об одной вещи, – чувствуя новый прилив страсти и поворачиваясь к ней, прошептал Дмитрий. У него все более учащалось дыхание, пока он целовал ее глаза, щеки, нос, волосы…
– О какой?
– Если после этой ночи мы встретимся с тобой еще раз, то я обязательно влюблюсь в тебя до безумия и буду на коленях умолять стать моей женой.
– А ты сомневаешься в том, что мы еще встретимся?
– Только за тебя, не за себя.
– Не сомневайся.
– Спасибо.
– За что?
– За то, что предлагаешь не сомневаться в самом ненадежном…
Глава 6.
НОЧНОЙ АНАБАЗИС
В конце сентября, спустя месяц после своего возвращения в Москву, одетый в элегантный светлый плащ, белую рубашку и светло-серый галстук, Дмитрий стоял возле метро «Щелковская», на пятой платформе автовокзала, и ждал приезда Светланы. Прямой автобус Козельск – Москва находился в пути около четырех часов и сейчас немного опаздывал.
За то время, что они не виделись, произошло уже немало событий, но сейчас все они ушли в тень, стали неважными и неглавными, тогда как та ночь в музее вновь и вновь всплывала в его памяти со всеми своими незабываемыми подробностями. Она уже казалась и далеким прошлым, и случайным, неповторимым эпизодом, а потому он не знал, что и думать, когда на два своих письма в Оптино получил в ответ только одну короткую, сдержанно-ласковую открытку. Но три дня назад раздался звонок, и она сказала, что берет отпуск и приезжает. Дмитрий никогда не был особенно сентиментален, но весь этот месяц жалел, что у него не было фотографии Светланы – причем фотографии обязательно с тем насмешливым взором, который так смутил его в тот первый раз.
Он не знал, что с ними будет дальше, и на этот счет у него не было никаких предчувствий, ему просто хотелось жить, любить эту красивую женщину и быть ею любимым. Все остальное было вторичным – и угроза увольнения с работы, и указ президента о роспуске Верховного Совета, и несущиеся со всех сторон заклинания об угрозе гражданской войны. Пусть воюют и занимаются политикой те, у которых нет любви, тем более что любящих и красивых женщин все равно на всех не хватит. Но ведь и он пока еще был не слишком уверен в чувствах Светланы, а потому не особенно боялся потерять то, чего еще фактически и не имел. Ему было слишком хорошо известно, что такое минутные женские слабости и как жестоко они потом могут обернуться невозмутимо-наигранным вопросом: «Ну и что?»