Завхоз показал мне свободную шконку. Не самое лучшее место, но и не самое худшее. Неплохой вариант для человека, которого вполне устраивает статус середняка. В каптерке я получил матрац, белье, застелил кровать. Распорядок и правила в зоне почти как в армии. И лежать на койке поверх одеяла нельзя. И сидеть тоже. Но блатота плевать хотела на правила. Пусть плюют, если охота. А я на рожон лезть не собирался. Сел на табурет. Неудобно, но деваться некуда. Еще три с половиной года сидеть.

Все бы ничего, но из толпы блатарей отделились двое. Руки в брюки, понты фонтанами, зубы баррикадами.

– Кто такой? – спросил один.

Нос картошкой, морда в рытвинах, уши, как два крупных пельменя.

Я не ответил. Молча поднялся, вперил в него свой взгляд. Еще в тюрьме я усвоил одно прекрасное правило – не надо никого бояться. Если даже зарождается страх, нужно изо всех сил вдавливать его в тайники души. Собаки остро чувствуют чужой страх, он вызывает у них агрессию. И двуногие псы на него реагируют чутко. Учует противник твой страх, пиши пропало – изгаляться будет, куражиться, пока не опустит. А дашь понять, что ты ничего не боишься, сумеешь внушить мысль, что сможешь постоять за себя, – считай, повезло.

Носатый не выдержал моего взгляда. Дал течь.

– Чего уставился? – В его голосе с трудом, но угадывались истеричные нотки.

Я молчал. И продолжал смотреть на него в упор. Нельзя смотреть зэку в глаза: это можно расценить как признак агрессии. Нельзя так смотреть, если не уверен в себе. Но в том-то и дело, что я был в себе уверен. Что могут сделать мне эти молодчики? Избить? Ничего, как-нибудь оклемаюсь. Убить? Так не нужна мне такая жизнь, пусть забирают. Вообще-то, жить хотелось. Но и умирать не очень-то и страшно. Сам умру и врага своего с собой заберу. Именно этот мотив я и пытался донести до носатого. И, похоже, он чувствовал во мне угрозу для собственного существования.

– Ты чо, дикий? – спросил он.

Усилился истерический звон в его голосе. Это мне только на руку.

– Он не дикий, – покачал головой второй.

Остролицый, остроносый, даже подбородок острый, как подводный таран в носовой части античного корабля. И взгляд тоже острый.

– Он – Рваный. Ты Совика замесил? – обращаясь ко мне, спросил он.

Я не ответил. Но взглядом обозначил знак вопроса. Кто такой Совик?

Конечно же, я понимал, о ком идет речь. О тех отморозках, с которыми мне пришлось сцепиться на карантине.

– Совик – уважаемый пацан, – сказал остроносый. – Он тебе этого так не оставит. Выйдет из кондея, кранты тебе.

Я лишь скупо усмехнулся. Поначалу у меня создалось впечатление, что остроносый и сам был не прочь спросить с меня за какого-то там Совика. И спросил бы, если бы мое очко дрогнуло. Но не на того нарвался. Я всем своим видом давал понять, что не на того.

– Не, ну ты чо, борзый в натуре? – дернулся носатый.

Я глянул на него как на какое-то ничтожество. Такого бояться – себя за человека не держать.

– Ладно, мы еще посмотрим, что ты за птица, – сказал остроносый.

Обнял носатого за плечи и повел в блатной угол. Я усмехнулся им вслед. Точно шелупонь. Ничего серьезного. Как бы ночью не подняли. Типа базар с пристрастием. Чем мельче человек, тем больше у него желания доказать собственную крутость.

Но не подняли меня ночью. А утром прозвучала команда «Подъем». И далее по распорядку. Все как в армии. Утренняя зарядка – пятнадцать минут, утренний туалет, заправка коек, утренний осмотр, завтрак, развод на работы. А в промышленной зоне меня вызвал к себе начальник цеха, провел беседу и показал кабинет по технике безопасности, в котором я должен был теперь заседать как должностное лицо.

В институте я изучал экономику труда, знал, что представляет собой должность нарядчика. Выяснилось, что нарядчик обычного предприятия мало чем отличается от своего подневольного коллеги. В принципе одни и те же обязанности. Все те же сменно-суточные задания, первичные документы, на основании которых учитывается выработка и заработная плата заключенных рабочих – наряды, ведомости, рапорты выработки. Короче говоря, работа для маленького начальника. Свой кабинет, который со временем я мог обустроить по всем канонам зэковского бытия. Спать мне здесь никто не позволит, но кипятильник и посуду – это запросто.

Времени на раскачку я не имел. Тонкости работы надо было постигать в процессе бурной деятельности. Я понимал, что церемониться со мной никто не станет. Напортачу раз – по первой, может, еще и простят. А на второй – бросят в тот же столярный цех чернорабочим. Поэтому я изо всех сил старался не оплошать. И с нарядами поспевал, и с учетными карточками не облажался. А через недельку вообще вошел в курс дела. Обжился, остепенился. Какой-никакой, а начальник.

Проблемы начались с появлением Совика и его своры – тех самых отморозков, которые чуть было не убили Прохора. Блатная шелупонь нашего отряда меня не трогала, но как только Совик вышел из ШИЗО, так и началось. Меня подняли ночью, завели в умывальник. Знакомая мне уже четверка. Хлипкие на вид ребятки, да и на удар не очень крепкие. Но гонору в них выше крыши. И заточки у них наверняка.