Страдания были почти непереносимы. И вот он услышал слова, которые явно относились к нему: «а вот он опять сюда пришел». За словами последовал смех. Валерий запомнил и того кто сказал, и того, кто смеялся. Вскоре его перевели в другое отделение. Еще несколько недель он был как в бреду от ненависти и составлял планы мести днем, и исполнял эти, более чем зверские планы в своих снах. Еще несколько лет после того ненависть, чуть успокоившись, равномерно плавала в нем.

Но прошло двенадцать лет, и он встретил человека, сказавшего те слова. Ненависть исчезла, только лицо помнилось.

Другие случаи были не столь безобидны. Например, однажды он получил пощечину от одноклассника. Причины того случая были накрепко забыты – утонули в трясине лет. Осталась лишь ненависть. Валерий встретил бывшего однослассника (того звали Рустам) и не сразу узнал его: Рустам был без ступни, пьян, сидел на углу пустого переулка. Как только перетасовывает жизнь наши судьбы! Валерий бил Рустама ногой в живот, по ребрам, в подмышку, в шею, пока тот не перестал дергаться и стонать. Кровь с носка туфельки он вытер травой, которая росла тут же. Это было как затмение.

И все же он никогда не смог бы ударить женщину. Выгнать, даже голой на улицу, смог бы, опозорить, оскорбить, даже убить (если бы существовал безопасный способ) – смог бы. Но ударить – никогда. Так ему казалось до того, как он ударил женщину в магазине. Но никто ведь не знает себя до конца.

Он знал, что способен ненавидеть, и знал КАК способен ненавидеть, поэтому опасался своей ненависти и избегал всего, что могло бы ее вызвать. Но попробуй-ка спастись от врага, который всякий раз выскакивает с неожиданной стороны: ненависть вспыхивала как фейерверк на ночном небе – то из-за почти невинного слова, оброненного кем-то, то из-за случайного чужого жеста, который был почему-то неприятен, то из-за выражения незнакомого лица, то из-за упавшей со стола ручки, то просто без причины. Тоже самое было раньше с Людмилой. Тогда он еще любил ее. Тогда он пробовал сопротивляться этим приступам (они напоминали сумасшествие именно своей силой и беспричинностью) и, предельно напрягая волю, держал все в себе – они не становились слабее от этого.

Людмила вскоре научилась узнавать такие моменты и всегда обижалась. Злость возникала приступами, как боль. 

– Дай нож! – сказал Валерий, леденея от злости. Еще секунда и он не сможет себя сдержать.

Тот человек отдал нож.

– Так ты говоришь, что я шулер? – продолжил Валерий.

– Ну, ведь похоже, – замялся тот человек.

Валерий схватил нож и полоснул того человека по лицу.

Валерий всегда был зол, всегда знал об этом, и всю жизнь боялся своей злости, как дикого зверя, сидящего в ненадежной клетке. 

Валерий схватил нож и полоснул по лицу. К счастью, глаз остался цел. Скандал удалось замять с помощью огромной взятки. Уходя из больницы, Валерий вспомнил и удивился, что так давно не видел Тамару. В воздухе пахло близкой осенью и столь же близкой бензоколонкой; цверенчал воробей, до боли мирно и радостно прыгая у ног по асфальту; шел папаша, ведя двух совершенно одинаковых толстоногих мальчика и девочку; на газонах совершенно высохла трава. Валерий не только не видел, но и не вспоминал о Тамаре столько дней – он слишком увлекся игрой на совсем ненужные ставки. Любви противоположны деньги. 

А потом к ней приехал брат. Брата звали Деня. Он был невысок, худ и очень вертляв во всех суставах. Наверное, он мог был стать танцором, если бы был способен хоть кем-нибудь стать. Давно известно, какие правильные и интересные клички обычно придумывают дети в школах – в самую точку. Деню с первого класса называли Мызриком. Мызрик, так Мызрик, он ни капли не обижался. Даже Тамара часто называла его так – уж слишком шла ему такая кличка.

Мызрик был очень способным семнадцатилетним мальчиком: способным ко всему и ни к чему конкретно. Его творческая энергия постоянно преодолевала энергию разума. На сочинении о духовном влиянии Толстого на современников (выпускной экзамен) он вдруг начал размышлять о взаимоотношениях понятий «душевного» и «духовного» – в результате сочинение оборвалось на первой странице. Еще раньше он пробовал изобретать вечный двигатель и на рисунках вечный двигатель работал. Ему удалось даже изготовить несколько моделей.

Модели не работали, потому что не вполне совпалали с рисунком. Он пытался изобрести антигравитацию, исходя из очевидного соображения, что, если есть всемирное тяготение, то где-то есть и всемирное отталкивание. Он даже построил проект летающего острова и гордился тем, что первый изобрел такую полезную штуку. Он не знал, что такой остров был изобретен гораздо раньше, что назывался остров Лапуту, а жили на нем лапутяне. Сам Мызрик был настоящим лапутянином.

Он был очень добр, то есть, совершенно не зол. Он мог забыть сделать добро, но не мог причинить зло даже маленькой букашке. Свою доброту он не скрывал и не выставлял напоказ, но каждый, чуть присмотревшись, мог видеть ее. Мызрик был очень влюбчив и обыкновенно любим – есть такая порода женщин, которые любят добрых фантазеров – но из-за своего лапутянства ни разу не поцеловался до семнадцати лет. Однажды девочка Маша упрекнула его в неумении поцеловать и Мызрик, проработав всю ночь, принес ей собственное сочинение на двадцати листах – о том, как нужно целоваться. Он разбирал поцелуи по нескольким категориям: во-первых, по продолжительности – самым коротким поцелуем был чмок, самым длительным – лобзание, если лобзанье было слишком длительным, оно заканчивалось смертью от недоедания, недопивания, недосыпания или разрыва мочевого пузыря; во-вторых, по силе – здесь тоже все начиналось с чмока, а заканчивалось укусом, если укус был слишком сильным, то предмет любви погибал от потери крови или болевого шока; в-третьих, по месту, в которое целуют (здесь Мызрик описывал только те места, которые он хорошо знал), сюда же входили поцелуи с переползанием с одного места на другое; в-четвертых, по использованию рук, ног, живота и пр.

В его сочинениии было достаточно интересных мест и глубоких наблюдений, но девочку Машу Мызрик так и не поцеловал, потому что не умел. Девочка Маша обиделась – не все девочки имеют вкус к теории.

Тамара любила своего непутевого Мызрика нежно и чуть снисходительно. Она сама была такой же: такой же доброй (взрывы злости у Валерия не обижали, а только удивляли ее – так удивлялись невинные бананоядные туземцы, впервые увидев белого человека с ружьем), такой же летающей в облаках, и лишь более настойчивой. Как только Мызрик приехал, они уселись в комнате, забыв прогнать хозяйскую Надю и начали болтать на тему: в чем состоит служение человечеству. Они проболтали почти целый день и Мызрик даже не посмотрел на море. Они были счастиливы. Хозяйская Надя сидела с выражением испуганного зайчонка и переводила взгляд с одних губ на другие. Через полтора часа она не выдержала и ушла. Родителям она сказала, что к жильцам приехал один очень умный мальчик, таких умных она никогда не видела, и вообще, таких умных не бывает.