Он вошел в сарай и нашел на окне надкушенную свежую буханку. На буханке были следы помады.

– Надеюсь, бабуля не красится? – спросил он.

Петя Бецкой подошел и посмотрел. Он был специалистом по женщинам – огоньки в глазах, в словах и в кончиках пальцев.

Он мог раскрыть женщину по следу помады, как Холмс раскрывал преступление по волосинке кенгуру. В отличие от Шерлока, он не пользовался лупой.

– Что скажешь?

– Она не одна. Только что целовалась. Накрасилась с утра, а целовалась только что. Здесь.

– Эй! – закричал Шакал и выстрелил в сено наугад.

Никакой реакции.

– Тогда я попробую, – сказал Петя Бецкой и щелкнул пальцами. Между пальцами вспыхнул огонек. Задул. Щелкнул.

Снова задул.

– Ну и на что мне твои фокусы?

– Сено нужно поджигать, – сказал Бецкой с такой интонацией, будто уточнял что-то, и снова щелкнул пальцами.

– А деньги?

– Деньги сгорят, – сказал Гныря, прожевав кусок, – Из чего они делают хлеб, из опилок? Тьфу!

– Деньги не сгорят, – сказал Петя, – я подожгу так, что гореть будет медленно и очень больно. Никто не выдержит поджаривания на медленном огне. Они обязательно выскочат: все выскакивают. И вообще, какой идиот будет брать деньги на сеновал? На сеновал с женщиной идут не для того, чтоб деньги считать.

– Ты уверен?

– А я когда-нибудь ошибался?

Он обошел сарай по кругу и поколдовал. Особенно долго он колдовал у задней стены. Стена была кирпичной; и кирпичом была выложена узкая дорожка, отделявшая сарай от соседнего дома; дорожка поросла огромными лопухами; лопухи были мокрыми из-за тенистоти места; по листьям лопухов ползали здоровенные улитки, которые назывались Большой Прудовик. Впрочем, насчет названия Петя был не слишком уверен.

Повозившись минут десять, он поджег и с этой стороны.

Дым начал подниматься к небу – медленным, величественным столбом. В столбе сквозило желтое солнце. В соседнем доме заголосили. Петя отошел в сторону, любуясь красотой выполненной работы. Приятно чувствовать себя мастером.

– Долго ждать? – спросил Гныря.

– Час или два – насколько у них хватит терпения.

– Я с голода умру!

– Да, надо бы поесть, – согласился Шакал.

– Спроси в доме, – сказал Петя, пожал плечами и вышел из ворот.

Народ стекался.

Первыми стеклись четыре армянки: старшей было под восемьдесят, младшей – под восемь. Невооруженным взглядом заметно, как разбавлялась с годами армянская кровь кровью славянской – у младшенькой уже почти светлые волосы.

– Тушить надо? – спросила молодая.

– Не надо.

– А если на нас перекинется?

– Не перекинется, – сказал Петя Бецкой, – я обещаю.

Огонь разгорался чуть медленнее, чем Петя ожидал; это раздражало.

Вторым притек местный сумасшедший – прибежал, прыгая как кузнечик, вскидывая колени до пупка.

– Война, война!!! – заорал сумасшедший.

– Не война, а учения, – сказал Бецкой.

– А я хочу войну! – сказал сумасшедший тоном обиженного ребенка. Он говорил невероятно громко, но не напрягая голос.

Голос был слышен, наверное, даже за рекой, блестевшей у дальних огородов.

– Ты что, Шаляпин? – спросил Бецкой.

Сумасшедший застеснялся, поковырял пальцем в зубе и замолчал.

Из двора выкочил испуганный Гныря.

– Не волнуйтесь, – сказала старшая армянка, увидев пистолет, – у них просто голос такой; у всех в семье. Он говорит, а все думают, что орет.

– Баредзэс, – сказал Гныря.

– Шалом, – ответила армянка.

Третьим притек одноногий старичок – тот, который сидел на бревнышках на краю улицы. Старичок был переодет в светлый чистый костюм, причесан и напоминал дедушку Павлова, академика, на портретах тридцатых годов – в ту пору, когда светило физиологии уже затмило будущее науки лет на пятьдесят вперед.

– А я всегда говорил, – сказал старичок, – что иметь два сарая – это пожароопасно. Один обязательно нужно сжечь. Вот ты, Клавушка, и доигралась.

Пятьдесят три года назад он делал Клавушке предложение, но получил отказ по причине малого роста. Теперь, наконец-то, он был отмщен.

– Третий подъезд, квартиры сорок один тире шестьдесят! – заорал сумасшедший.

– Вчерась из города вернулся, – объяснила самая маленькая армянка.

Народ продолжал сходиться. Сарай хорошо разгорелся. Самое время выскакивать. Или решили потерпеть, пока лопнут глаза? – все равно выскочат, все выскакивают. 

Главный милиционер Гриша был на своем посту. У милиции работа такая: и днем, и ночью на посту. Ночной пост милиционера Гриши был в богатом доме местного фермера: фермера Гриша посадил, но ненадолго, а за «ненадолго», выговорил себе право жить в фермерской усадьбе и с фермерской женой; впрочем, жена была похожа на сырое тесто, разве только готовила вкусно. Посему, фермерской женой милиционер Гриша почти не пользовался.

Во двор вбежал сумасшедший, прыгая кузнечиком.