Шрифт:
Шакал вышел в огород и увидел собаку. Собака была отвязана. Ее звали Фрося и было ей шестнадцать лет. Собака Фрося стала незлоблива и негавкуча от старости; что свой, что чужой, ей было, извиняюсь, наплевать; последние четырнадцать лет она только и делала, что рожала; ее потомки гавкали в каждом дворе и отличались величиной и свирепостью, столь необходимыми; от постоянных родов фросин живот растянулся как одноместная палатка – мечта бедного туриста; теперь Фрося лежала, положив седую морду на белые передние коленки и грустно смотрела на входящего, ожидая, что приведут полюбившегося ей кобелька Спартака; а кобелек Спартак приходился ей прапрапраправнуком.
Шакал остановился, увидев большую черную собаку с короткой шерстью, мордой похожую на страшную Диану. Собака пошевелила ухом, но не гавкнула. Шакал пошел дальше.
Баба Клава мазала стену глиной. Этому занятию ее научила ее собственная бабушка давным-давно, а ту – предыдущая бабушка. Глина собиралась в огороде и замешивалась на навозе.
Баба Клава стояла в той свободно-скрюченной позе, которая удается только настоящим деревенским старухам, лет семьдесят проработавшим в поле, голыми руками, в основном, – в позе: голова у земли, руки работают, ноги в дырявых тапочках, а сердце поет.
Шакал подошел и услышал, что Баба Клава пела песню. Песня была неразборчива, только слышалось слово «кохання». Даже в бабе Клаве кохання еще не отпело.
– Эй, бабуля! – позвал Шакал.
Баба Клава, не разгибаясь, взглянула на него.
– Пойдем в дом, гости приехали.
– А хорошие гости?
– Лучше не бывает.
Клава разогнулась, вытерла руки от глины и посмотрела на свою работу: задняя стена кухни была обмазана неровно и с плавной выпуклостью, незаметно переходящей в чернозем – так старые деревья врастают в землю. Клава работу одобрила; пошла за гостем.
Гныря уже привязал Мызрика к стулу и сейчас читал телепрограммку. По программке были спортивные зарисовки; Гныря собирался увидеть повторение кусочков олимпиады, отгремевшей недавно. Шакал вошел в комнату и осмотрелся. Комнат было две.
Стены синие, меловые, снизу крашенные. Еще кухня за занавесочкой, а в кухне кровать, на которой сроду никто не спал, только одеяла набрасывали. Мух просто пропасть и все злые, кусучие, дикие – бьются головами в стекла. На стенке, рядом с календариком, иконка Богоматери.
Шакал подошел и снял иконку.
– Зачем тебе? – спросил Гныря.
– Уже видел такую.
– Где?
– Где! У Хана в руме.
(«Ханом» прозывали усопшего Павла Карповича, А «рума» означала комнату.)
– Ну и что?
– За ней был сейф.
– А тут?
– А тут нету.
– Ну и что?
– Сильно похожа. Подумал, что та же самая.
Он повесил иконку на место и стал привязывать бабу Клаву.
– Та ты че так стараешься? – спросила Клава. – думаешь, я, старая, убйогу? (Последнее слово она произнесла именно так.)
– Молчи, старая; не буди зверя.
Клава послушалась и замолчала.
– Нужно было привязывать нас спиной к спине, – сказал Мызрик, – тогда бы мы точно не убежали. Так я еще могу освободиться, вот посмотрите…
Он попробобовал, но освободиться не смог. Иконка шмякнулась со стены. Шакал замер.
– Что с ней?
– Гвоздик трухлявый.
– Ага. Не надо было трогать.
109
– Как там? – спросил Петя Бецкой.
– Там порядок. Будем вынимать?
– Вынимай, если смелый.
Все трое знали, что Валерий, кроме денег, прихватил с собой пистолет; никто не хотел лезть под пули.
– Ладно, – сказал Шакал, взял в руку грабли и подошел к сеновалу.
Стояла лесенка с двумя деревянными ступеньками, остальные были веревочными, для экономии материала. Он поднялся на одну ступеньку и пошевелил граблями сено над головой. Он ожидал выстрела. Выстрела не было.
– Осторожный, гад, – спокойно сказал Бецкой.
Шакал поднялся еще на три ступеньки и заглянул наверх.
Наверху было темно, пыльно, пахло соломой, мертвыми цветами и чем-то далеким, из детства. Опасно. Человек с пистолетом, спрятавшийся в соломе, обязательно подождет, пока ты подойдешь совсем близко, и только тогда выстрелит. Попробуй угадай, в каком месте он зарылся. Хорошо хоть то, что отсюда не уйдешь. Значит, если все делать аккуратно…
– Что, боишся? – спросил Бецкой.
– Лезь сам, если смелый.
– Не, не полезу.
– Быстрее думайте, – сказал Гныря, я с вечера не ел, есть хочу.