– Вчера вечером, когда я уже собирался покинуть бал, ко мне подошли виконт и виконтесса Рейвенсберг, – заговорил герцог. – И пригласили меня перед возвращением в Шотландию провести несколько недель в Элвесли-Парке. Похоже, в честь годовщины графа и графини Редфилд ожидается многолюдный прием. Признаться, я был удивлен – для подобных приглашений мы недостаточно хорошо знакомы. Но виконтесса объяснила, что ты как раз будешь гостить в соседнем Линдси-Холле, значит, я смогу после длительной разлуки побыть рядом с тобой еще несколько недель.

Он сделал паузу, вопросительно уставившись на Клодию.

Сжав руки на коленях, она молча изучала его лицо. Сюзанна и все ее подруги были явно очарованы герцогом и безоговорочно поверили ему – он рассказал им чистую правду, но утаил самое важное. Когда-то Клодия любила его со всем пылом юности. Их любовь была невинной и безмятежной – в отличие от расставания.

Клодия подарила Чарли свою девственность на безлюдном холме за отцовским домом.

Он поклялся; что вернется за ней при первой же возможности и объявит о помолвке. Крепко прижимая ее к себе и обливаясь слезами, он уверял, что будет любить ее вечно, как не может любить никто на свете. Конечно, Клодия тоже уверяла его в своей любви.

– Так что ты скажешь? – напомнил о себе герцог. – Стоит ли мне принять приглашение? С тех пор как мы снова встретились, у нас почти не было возможности поговорить, а нам надо так много сказать друг другу, столько вспомнить, узнать, насколько мы изменились. Новая Клодия нравится мне ничуть не меньше прежней. Вспомни, как мы были счастливы вместе! Даже родным братьям и сестрам редко удается так ладить друг с другом.

Клодия так долго носила в себе гнев, что иногда думала, будто он исчез, улетучился и был забыт. Но некоторые давние чувства укоренились слишком-прочно, стали частью ее существа.

– Мы не родные, Чарли, – отрывисто возразила она, – считать себя братом и сестрой мы перестали за год или два до твоего отъезда. Мы были влюблены… – Она не сводила с него глаз. Устроившийся у ее ног пес удовлетворенно вздохнул.

– Всему виной наша юность… – Его улыбка погасла.

– Зрелым людям часто кажется, что молодежь не способна любить по-настоящему, что ее чувства не имеют значения.

– Молодежи недостает мудрости, которая приходит с возрастом, – напомнил герцог. – Романтические чувства, вспыхнувшие между нами, были почти неизбежны, Клодия. Мы все равно переросли бы их. Они не оставили у меня ярких воспоминаний.

В глубине души Клодии пробудились ярость и обида – не за себя, а за девушку, которой она была когда-то. Эта девушка безутешно страдала много лет подряд.

– Теперь они вызывают лишь смех, – добавил герцог. И улыбнулся. Клодия не ответила на его улыбку.

– Мне не смешно, – произнесла она. – Почему ты все забыл, Чарли? Потому, что не придал случившемуся никакого значения? Или потому, что было неловко вспоминать? Или стыдно за свое последнее письмо?

«Теперь я герцог, Клодия. Ты должна понять, что это многое меняет».

«Я герцог…»

– Ты забыл, что мы были близки, пусть даже всего один раз? – продолжала она.

Тусклый румянец пополз вверх по его шее, залил щеки. Клодия надеялась, что она не покраснеет. И не сводила глаз с собеседника.

– Это было неразумно. – Маклит потер ладонью шею ниже затылка, словно шейный платок внезапно стал тугим. – Напрасно твой отец предоставлял нам такую свободу. Напрасно ты согласилась, зная, что я уезжаю и что возможны последствия. Напрасно я…

– Потому что последствия могли осложнить твою жизнь, – перебила она, едва он замялся, – как ты недвусмысленно дал понять в последнем письме?

«Мне не следует поддерживать знакомство с теми, кто занимает более низкое положение в обществе. Теперь я герцог…»

– Клодия, я не знал, что ты так обиделась, – вздохнул он. – Прости.

– Обида прошла давным-давно, – возразила она, не уверенная, что говорит правду. – Но я не позволю обращаться со мной как с потерянной сестрой, Чарли: прежде я заставлю тебя вспомнить то, что ты предпочел ради удобства забыть.

– Это было непросто. – Он откинулся на спинку стула и отвел взгляд. – На меня, мальчишку, вдруг свалились обязанности, ответственность, целый мир, о котором я даже не мечтал.

Она молчала. Да, он говорил правду, но…

Но все это лишь способ оправдать его последнее жестокое письмо. Зачем она уверяла себя, что горечь и боль остались в прошлом, если до сих пор ненавидела, всей душой ненавидела каждого, кто носил герцогский титул?

– Порой мне кажется, что не стоило идти на такие жертвы, – добавил Маклит. – Расставаться с мечтой о карьере правоведа. С тобой.

Она молчала.

– Я поступил скверно, – наконец признал он, рывком поднялся, прошелся по комнате и выглянул в окно. – Думаешь, я этого не понимаю? Считаешь, что я не страдал?