– Бежим по льду Финского в Германию? Вернувшись, сделаем революцию?

Но ты не настроена была шутить. Ты, беспомощно виляя по полосам, вздрагивая, когда дорога делала очередной изгиб, вся прикованная к дороге, хрипло сказала:

– Мы едем в Тарасово. Там у меня дом. За нами никто не гонится.

Проверить это было просто, достаточно одного взгляда в зеркало заднего вида: ни одна из машин жиденького потока гродненской трассы не пыталась выжать такую бешеную скорость. А ты небрежным движением коснулась какой-то кнопки, и динамики взвизгнули запредельными, зверскими звуками, где-то под ногами, разнося вибрации по всей поверхности железа так, что слушать можно было, даже зажав уши – собственной диафрагмой, – задышал исполинский сабвуфер, и нереальная, потусторонняя мелодия, будто на небесной терке натирают субстанцию, из которой делают взрывы снарядов или грохот грома, – оглушила. Chemical Brothers. Лучшая музыка для ночи и беспредельной езды. Мы неслись по крайней левой, и ни одна тварь этого мира не могла угнаться за нами, и доносящийся как будто из моей, из твоей глотки голос пел – нет, кричал, кричал на пределе: I need to believe, – и пока эта мелодия будет прокачивать звуки, пока Chemicals будут дышать сабвуфером в этой грозной машине, нам ничего не грозит, и мы никогда не умрем. I need to believe! Громче, еще громче, и педаль газа до упора, не слышно даже рева огромного, в пять литров, двигателя – только два пятна света впереди, и огни встречных, и быстрое мелькание фар заднего света обычных смертных, и мы – два бога, под этот мощный, волнующий, грохочущий, как на небесной колеснице, – I need to believe!

Машина Зевса, музыка Зевса, у меня в руках молнии, в твоих глазах отражается свет фар, и мы танцуем, прыгая на сиденьях, мы только что ушли от погони, от смертельной опасности, да что там – давай честно, нас чуть не постреляли, причем непонятно, за что и кто, – какой-то рыжий мудак, боров, оказавшийся таким пугающе быстрым бегуном! Но вот теперь мы рвем через ночь, двигатель – на четырех с половиной тысячах, и наверняка работает турбина, эти полторы тонны металла рассекают ночь как пуля, и нам никто не страшен, и нас никогда и никто не посмеет догнать, пока звучит эта мелодия, и, если вдруг нам случится умереть сейчас – это будет совсем не страшно, главное, чтобы грохотал этот I need to believe! I need to believe! И непонятно: эта ночь такая потому, что грохочут Chemicals, или Chemicals вставляют так потому, что ночь, и дорога, и скорость; но вот эта мелодия – как боевой клич, как заклинание берсерка, эта мелодия и есть мы, наша уверенность, никто и ничего с нами не сделает – у нас номера «КЕ», и менты отдают нам честь, а если вдруг сверху сейчас появится вертушка со снайперами, мы просто сделаем громче звук, и вся эта мразь ссыплется с небес одним усилием нашей воли. I need to believe! Я тоже хочу поверить, поверить – тебе, поверить – себе, и я – верю! Все по-настоящему. Я не представляю, кто ты, что ты, но я не могу оторвать глаз от того, как ритмично двигаются твои плечи в полумраке нашего ревущего тигра. Из-за тебя за нами гнались, но мы сбежали от погони и несемся сейчас куда-то в Тарасово, а Тарасово, как известно, – местная Рублевка, оно даже круче Рублевки, ведь на Рублевке живут олигархи, а не те, кто их доит, у тех, кто их доит, – спецдачи в неприметных местах, названий которых никто не знает; а в Тарасово живут именно те, кто доят, те, кому все можно, те, у кого спецномера: партия и правительство, – любого бизнесмена за такой вот четырехэтажный дворец моментально раскулачили бы в диссиденты.

Я очень давно здесь не был: деревенька стала еще больше походить на Швейцарию, с той лишь оговоркой, что в домах, предназначенных для пяти-семи швейцарских семей, здесь жил всего один какой-нибудь скромняга уровня заместителя начальника управления МГБ. Все постройки были строго ранжированы – видно, кто был начальником, кто подчиненным, – крыши везде более или менее плоские, чтобы обозначать перспективы для служебного роста, а свежедостроенные этажи демонстрировали недавние продвижения вверх по служебной лестнице. И свет в окнах был таким уютным, таким добрым, что я бы даже и не подумал… Но думал я сейчас, конечно, о том, какой из этих дворцов принадлежит тебе, в каком из них ты живешь и на каких ролях.

Но Тарасово закончилось, и я вопросительно повернулся к тебе, но ты лишь двинула щекой, предложив набраться терпения, и мне представилось, что ты сейчас отъедешь метров на пятьсот, развернешься и, набрав скорость, влепишься в ворота вот того, самого последнего в деревеньке, дома, раскрошив их и сразу оказавшись на лужайке. Это, уж извини, целиком соответствовало бы твоему стилю вождения, но мы углублялись все дальше в лес, и справа потянулся сплошной забор, сделанный из пятиметровых железобетонных блоков, – скорее всего, какая-то военная часть исполинских размеров, ибо ехали мы уже – с твоей-то скоростью! – минут десять, и я только сейчас вот заметил интересную особенность: на заборе через каждый десяток метров – фонарь, а под ним – камера, а у камеры, в самом низу – зеркало «рыбий глаз», улучшающее обзор и исключающее мертвые углы, и на самом верху забора – несколько рядов колючей проволоки. Охрана почище, чем в тюрьме, – что же это за место? А впереди уже горело несколько одиноких фонарей, и на обочине стояло сразу два знака «кирпич», справа и слева, но ты, конечно, ускорилась (лишение прав управления на два с половиной года и штраф в девятьсот долларов, между прочим). И дорога – хорошая, широкая дорога с идеальным покрытием и разметкой – так странно для таких глухих мест! – окончилась аккуратным тупиком, здесь ты повернула и уперлась в глухие ворота, на которых, усугубляя сходство с военной базой, были зачем-то намалеваны две огромные красные звезды. Никаких вывесок, никаких вывесок.

Ты нажала на что-то, спрятанное у тебя в джинсах, и ворота стали разъезжаться, являя девственный лес и узенькую, крытую гравием, уютную дорожку сквозь него. Мы двинулись вперед, и не прошло и пяти минут, как фары высветили хорошую копию царского дворца в Павловске под Санкт-Петербургом, с трогательным шпилем наверху. Дворец был темен, вокруг – ни души. Я медленно приходил в себя от увиденного, а ты уже хлопнула дверцей, уже спрыгнула с подножки, с которой нужно было именно спрыгивать, а моя дверь не поддавалась – я безуспешно боролся с ней, двигая туда-сюда хромированную рукоятку, предположив даже, что ты специально заперла меня в машине, как непослушного ребенка, как заложника, но вспомнил тот удар дверью о машину во дворе, когда мы давали деру, и сообразил, что ее просто заклинило. Глупо было ожидать, что ты вернешься и поможешь своему медведю, – ты уже деловито ковырялась в двери дворца, целуясь с ней – нет, просто прикладывая глаз к сканеру. Я перебрался через похожую на лужицу ртути платформу вокруг рукоятки переключателя скоростей и вышел через водительскую дверь, под твоим неодобрительным взглядом осмотрев дверцу пассажира: несколько неглубоких вмятин и небольшой перекос, а «Жигули» ведь сложило от удара!

В доме уже загорались огни, иллюстрируя равнодушие фразы «страховка покроет». Вся эта сцена: мужчина, вздыхающий над поцарапанным джипом Porsche Cayenne, и женщина, ушедшая домой, не бросив ни единого взгляда на машину, – все это могло быть прекрасным сюжетом рекламного ролика страховой компании, не так ли, Дэн?

Была освещена лишь часть холла – та, которая нужна была, чтобы пройти вот тут, по коридорчику, отметив про себя, что во всех здешних интерьерах есть что-то неуловимо чеховское; вот в этом зальчике с жеманными полосатыми креслицами не хватает лишь кружевной салфеточки, и блюдца с вареньицем рядом, и графинчика с наливочкой – сами делали-с, клюквенная-с, – но ты нетерпеливо громыхала стаканами где-то дальше, показывая, что и здесь экскурсии не будет. Кухня, как и там, на Карла Марла, была решена в разительно отличающемся от общего ансамбля стиле, в нее вела глухая дверь. И да, я понял, отчего так, – ведь это помещение для прислуги, здесь работает кухарка, она готовит барину кофе, делает ему поесть, и все объяснилось так просто – ты никакая не дочь, ты просто домработница какого-то крупного – собственно, размеры резиденции и ее расположение отбивают охоту думать о том, насколько крупного, – чиновника МГБ, из приближенных, очень приближенных к самому. И вот отчего эти машины со специальными номерами, с которыми ты обращаешься, конечно, чересчур отвязно, отсюда же твое желание забыть меня – конечно, с моей «писаниной» тебя тут по головке не погладят за такого… Как же нас назвать? Вот: за такого сообщника!

– Я больше тут люблю. Тут человечней. – Ты села на обычный деревянный стул, пододвинула мне бокал с кровью и сделала глоток из своего. Нет, не кровь. Томатный сок. С водкой.

– Как ты понимаешь, у меня довольно много вопросов.

– Спрашивай. – Ты выглядела устало. Нам нужно было обняться. И дальше говорить – близко, по-нашему, вполголоса, и я даже потянулся к тебе, но оборвал себя. Нет. Не так. Сначала поговорим. Нужно во всем разобраться. Во всем.

– Вот смотри. Машина. Ты в прошлый раз была на Lexus RX 470. А сейчас – на Porsche Cayenne. Ты…

Я, вообще-то, сам не знал, что пытался спросить. Ситуация предполагала такую обширную область задавания вопросов, что я не знал, что спрашивать.

– Ты что, их всех бьешь? – не очень удачно свел я их на шутку, к тому же нервно, по-скотски хохотнув.

– Я и забыла, что на Lexus. Lexus стоит в спецгараже в Уручье. Нормально все с ним. Это все, что ты хотел спросить? Что стало с машиной?

Я скорчил идиотскую рожу, показывая, что мне нужна помощь:

– Ладно, давай на прямоту.