Лиса. Нет.

Гоголь. Это безвредно.

Лиса. Нет.

Гоголь. Тогда будем надеяться, что овуляция… Блин, больно же! Я ударился, между прочим.

Лиса. За слово «овуляция», медведь, в приличных домах сбрасывают с кровати! У нас – приличный дом.

Гоголь. Я, между прочим, ударился.

Гоголь. А я тебя укушу.

Лиса. Ой ну!

Гоголь. Черт, ну что ж ты так дергаешься.

Лиса. Пододеяльник порвал, медведь!

Гоголь. Это ты порвала, когда дернулась!

Лиса. Что ты все время что-нибудь рвешь?

Гоголь. Там, в парке, сама за гвоздь зацепилась!

Лиса. Так. К следующей встрече берем ниточку, иголочку и зашиваем.

Гоголь. Я вообще-то не умею.

Лиса. Научишься. Говорить же научился, медведяра косолапый!

Гоголь. Ладно-ладно.

Гоголь. Слушай. У тебя есть пятьдесят слов. Опиши свое сегодняшнее утро. Представь, что пишешь рассказ, и нужно показать утро героини. Выпукло так, но не перегружая деталями. Походя. Вот у нее утро, а потом она встретится с возлюбленным, а после этого их застукают и убьют.

Лиса. Дурак.

Гоголь. Романтик!

Лиса. Это представление о романтике стало неактуальным примерно во времена великого курфюрста.

Гоголь. Не увиливай.

Лиса. А пятьдесят слов – это много?

Гоголь. Небольшой абзац. Пять предложений.

Лиса. Проснулась, почистила зубы.

Гоголь. Я одеваюсь и ухожу жить к великому курфюрсту. Он хотя бы романтик.

Лиса. Яркий свет в глаза разбудил ее…

Гоголь. Можно что-нибудь более искреннее? Не обязательно связное? Но настоящее? А? Или ты все-таки Иван Мележ?

Лиса. Кто?

Гоголь. Ну, Василий Шукшин.

Лиса. Ты Шукшина не трогай. Тебе до Шукшина еще писать и писать. Ладно. Такой хороший сон, много света, кэрролловский сад, я иду, я хихикаю, но – дуновение реальности, пробуждение и легкий привкус грусти во рту. Мне грустно, так грустно, что, чистя зубы, еще ищешь в своих глазах отголоски своего смеха, и не находишь, и долго смотришь на стакан с соком…

Гоголь. Это уже много. Не пробуждение, а все утро, пожалуйста. Еще один такой удар, Елизавета, и я начну отвечать. У меня синяк останется!

Лиса. Так. Занавески, которые колышут ветер, позволяют ему, ветру, существовать. Дуновение прохлады сквозь них, как первый, еще преждевременный, шепот осени. Блеск солнца на боку кофейника и мои разговоры со стаканом сока, в глубине которого спрятан ты. Легкий шелест по паркету, о да – ведь это мои ступни. Здравствуй, утро! Зачет?

Гоголь. Зачет. Но крови мало.

Лиса. Дурак.

Гоголь. Слушай.

Лиса. Ну?

Гоголь. Ты не видела зажигалку для свечей? Той, в форме факела.

Лиса. Вообще-то нет. С момента, как мы переехали.

Гоголь. Так долго выбирал. Там еще в форме чертика была, но я решил, что не нужно нам чертей.

Лиса. Что? О чем ты думаешь?

Гоголь. Ни о чем.

Лиса. Ну?

Гоголь. Да про зажигалку.

Лиса. Да забудь.

Гоголь. У меня дома тоже иногда вещи пропадают. Не очень важные, а такие… Гаджеты. Открытка там какая-нибудь. Или ложечка для обуви. Ощущение от этого какое-то. Какого-то присутствия ощущение. Как будто рядом с тобой кто-то постоянно есть, и он живет своей жизнью в твоем доме. Ну или наблюдает за твоей жизнью. А ты ешь, спишь, читаешь книги и ничего об этом не знаешь, и только стул иногда где-то не там себя обнаружит. Или вилка грязная в раковине – не в той позе, в какой ты ее оставил. Или ложечка для обуви исчезла. Или зажигалка для свечей.