Кэнскэ молча смотрит на Кадзуо. Свет гаснет. Видневшиеся в отдалении огни тоже все разом гаснут.

Кэнскэ. О, кажется, уже рассвело… (Встает, подходит к окну, открывает ставни.) Вы ведь совсем не спали. Может, соснете немного?

Кадзуо. Нет, я не смогу. (Отсутствующим взглядом смотрит в сад.)

Кэнскэ. Хорошо бы все же дать отдых нервам.

Кадзуо (садится рядом с Кэнскэ). Послушай, может, ты выручишь меня? Мне больше не к кому обратиться.

Кэнскэ. Я тронут вашим доверием. Сделаю все, что в моих силах, но… Вряд ли дело получит огласку, раз речь идет всего о пяти тысячах иен…

Кадзуо. Это неизвестно. Я лично даже хотел бы, чтобы дело получило огласку. По крайней мере все пойдет своим чередом и я окажусь там, где мне положено быть.

Кэнскэ. Оставьте шутки. И потом, не пристало мужчине отчаиваться из-за таких пустяков. Бывает, что совершают растраты в десять раз, в сто раз больше, и то в ус не дуют! Не знаю, что вам сейчас посоветовать. Так сразу гениальные идеи не осеняют… Примите-ка лучше пока ванну…

Кадзуо. Хорошо…

Кэнскэ. А что если решиться и рассказать обо всем директору?

Кадзуо. Я тоже об этом думал, но…

Кэнскэ. Кстати, растраченные деньги вы могли бы по частям ежемесячно погашать из жалованья. Правда, сумма немалая, и вам следовало бы прежде поговорить с матушкой…

Кадзуо. С матерью? Ни за что! Мы с нею рассорились еще на похоронах отца.

Кэнскэ. Слышал. Но ведь она вам – родная мать.

Кадзуо. Ее сейчас нет в Сэндае, они с Сэцуко уехали.

Кэнскэ (с притворным удивлением). Ах вот как?

Кадзуо. По правде говоря, вчера вечером ноги сами понесли меня к ней. Но дверь была заперта, и мне сказали, что они уехали в Токио.

Кэнскэ. Заперли дом и уехали в Токио?

Кадзуо. Точно не знаю, но обе – и мать и дочь – припрятали денежки, крепко их держат и всячески избегают родственников. Думают, что все зарятся на их капиталы.

Горничная (входя). Доброе утро. (К Кадзуо.) Добро пожаловать! (К Кэнскэ.) Простите, недавно прибывший гость…

Кэнскэ. Прибыл гость?

Горничная. Да, и говорит, что непременно хочет вас видеть.

Кэнскэ. Меня? Наверно, желает, чтобы его перевели в другой номер. Проводи его пока, ну, скажем, в купальню, попроси подождать.

Горничная. Они уже искупались. Сказали, что непременно с управляющим…

Кэнскэ (с досадой). Извините, я сейчас. (Выходит вместе с горничной.)

Кадзуо рассеянно смотрит в сад. Потом хватается за голову и ложится.

В глубине сцены, по галерее, направляясь в купальни, то и дело проходят курортники в теплых кимоно. С появлением каждого из них Кадзуо вздрагивает.

Вбегает растерянный Кэнскэ, уже в дневном кимоно.

Кэнскэ. Извините, Кадзуо-сан, перейдите, пожалуйста, в другую комнату. (Горничной, вошедшей следом за ним.) Перенеси эти вещи в шестой номер главного корпуса, только скорее.

Горничная собирает вещи Кадзуо и уходит.

Кадзуо. Что случилось? Почему такая срочность?!

Кэнскэ. Приехали!.. Писали, что будут в начале июня, я и не беспокоился, а тут…

Кадзуо. Приехали, говоришь? Кто?

Кэнскэ. Э-э, эти… хозяева… Теперешние.

Кадзуо. Хозяева гостиницы?

Кэнскэ. Да, именно. Простите, пожалуйста, перейдите в тот корпус. Номер, правда, не очень хороший, но я потом велю освободить для вас другой. (Подталкивает Кадзуо к выходу.)

Оба уходят.

Почти одновременно у смотровой площадки появляются О-Маки и Сэцуко. Сэцуко так осунулась, что даже косметикой нельзя этого скрыть. Глаза ввалились, скулы торчат. О-Маки тоже выглядит постаревшей.

Сэцуко. О, персик зацвел, смотри, мама.

О-Маки. Холодно здесь все же.

Сэцуко. Нет, хорошо! Такая красивая речушка… Ох, а вода-то горячая. Горячая вода течет! Видишь, пар поднимается.

О-Маки. В этих краях, говорят, даже в колодцах вода горячая.

Сэцуко. Неужели?

О-Маки. Прежде здесь стояло всего два-три домика, не то чайные, не то гостиницы, не разберешь. А сейчас все так изменилось!

Сэцуко. Разве ты бывала здесь раньше?

О-Маки. Давно уже. Когда была беременна Кадзуо.