Ни единого звука, ни единого слова не донеслось в ответ, лишь полное молчание. Николай, казалось, был поглощен внутренней борьбой, которая требовала от него полной сосредоточенности. Эмма смотрела на суровый профиль мужа, высвеченные лунным серебром линии носа и скул.

Наконец Николай сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, напряжение ушло из его тела.

– Я знаю, что ты его не приглашала, - грубовато признался он.
– Но когда я увидел тебя здесь, рядом с ним, мне захотелось придушить вас обоих. Я ревновал.

Эмма почувствовала, что ее злость проходит.

– Для этого не было причины.

– Разве?
– Он помолчал еще несколько мгновений.
– Шесть месяцев назад я стоял в этом саду и слышал, как ты сообщила Адаму, что любишь его, произнесла слова, которых никогда не говорила мне.

– Разве я не говорила их тебе в прошлой жизни?
– отозвалась она в слабой попытке пошутить.

– Да, говорила, - абсолютно серьезно ответил он.
– И я хочу услышать их снова. Только надежда на это поддерживает меня, Эмма.

К общему облегчению, праздники прошли без дальнейших осложнений. Николай совсем выбросил Милбэнков из головы, посвятив себя нуждам своей семьи, арендаторов, занялся делами. Он наконец нашел опытного наставника для Джейкоба и пригласил его приехать днем в поместье. Пожилого мужчину провели в библиотеку, где его ждали Николай и Джейкоб. Николай жестом пригласил его присесть и объявил:

– Мистер Робинсон, мы с сыном хотели бы предложить вам место гувернера. Ваши рекомендации безупречны, а после встречи с вами на прошлой неделе мы оба согласились, что вы самый подходящий человек.

Робинсон, седой, солидный джентльмен, в течение сорока лет преподавал в Итоне и теперь пожелал вести менее напряженную жизнь частного преподавателя. Он обладал добротой и мягким юмором, которые Николаю очень пришлись по душе. В нем также чувствовалась упорная воля, предполагавшая воспитание с твердостью и здравым смыслом. Еще важнее было, что Джейк его одобрил, чувствуя в нем отеческую теплоту.

Улыбка раздвинула аккуратно подстриженные усы мистера Робинсона, и он без уверток коротко сказал:

– Принимаю. Могу также добавить, что весьма необычно позволять ребенку сказать свое слово при принятии такого решения, но в этом видна некоторая свежая струя.
– И он лукаво блеснул глазами в сторону Джейка.
– Полагаю, что мы с юным Джейкобом поладим.

– Мы будем предоставлять вам отличные комнаты и обслуживание, где бы ни обитала семья. Мы также надеемся, что вы примете участие в наших возможных путешествиях.

– Я с удовольствием буду их ждать, ваша светлость. Путешествия дают прекрасную возможность пополнять знания. Даже человеку моего возраста.

– Вот и прекрасно.
– Николай прервал себя на полуслове, так как в дверях библиотеки появился дворецкий.
– В чем дело, Станислав?

– Посыльный только что принес это для вашей светлости.
– Дворецкий подал ему на маленьком серебряном подносике запечатанное письмо и удалился.

– Извините меня, - проговорил Николай, обращаясь к Робинсону. Взломав восковую печать, он пробежал глазами письмо, адресованное лично ему. Оно гласило:

– Что за дьявольщина?
– пробормотал Николай, перечитывая записку. Загадочное послание ничем не походило на обычный прямой и четкий стиль Стоукхерста. Возможно, однако, что он тревожился о дочери. У Николая не было иного выбора, кроме как быстро откликнуться на приглашение. Он хотел наладить хорошие отношения с семьей Эммы. И если понадобятся дополнительные усилия, дабы ублажить ее отца, он приложит их, чего бы это ему не стоило.

Джейк с любопытством уставился на него, в то время как мистер Робинсон робко поинтересовался:

– Плохие вести, ваша светлость?

– Нет, - задумчиво отозвался Николай, - просто неожиданные.

Он сомневался, что Эмме известно что-либо насчет послания ее отца. Сегодня она уехала на заседание Королевского общества гуманного обращения с животными. Такие собрания обычно длились весь день, так что было маловероятно, что она вернется до ужина. Если он выедет тотчас же, то успеет совершить поездку в загородную резиденцию Стоукхерстов, встретится с герцогом и вернется домой еще до возвращения Эммы.