Его позабавило возбуждение жены.

– Тогда поторопись. Оденься потеплее, да не забудь умыться.

Емелия чуть не вприпрыжку поспешила прочь, а Николай велел слугам подать сани к крыльцу. Когда Емелия встретила его у парадных дверей, она была закутана в несколько толстых поношенных платков и шалей, делавших ее похожей на кочан капусты. Николай протянул руку, чтобы потуже завернуть у нее вокруг шеи головной платок, и удивленно поинтересовался:

– Неужели, дитя, у тебя нет какой-нибудь накидки или шубки?

– Нет, но эти шали очень теплые. Я в них почти не мерзну.

Николай, хмурясь, оглядел ее.

– Нам надо будет прибавить шубу к списку того, что тебе понадобится.

– Мне очень жаль, светлый князь, - потупилась она.
– У меня нет никакого приданого… никаких нарядов. Я пришла к вам безо всего.

– Я бы этого не сказал, - ласково откликнулся он, засмотревшись на сверкающую синеву ее очей. Костяшками пальцев он случайно задел нежную кожу ее шеи и почувствовал, как от этого касания их закололо острыми иголочками. Он мучительно, до боли сознавал, что под толстым коконом платков и шалей скрывается стройная, изящно округлая фигурка. Ему хотелось подхватить ее на руки и отнести наверх, в спальню… раздеть и прижаться к ней обнаженным телом. Кровь неистово забурлила в его жилах. Однако он не мог поддаться этому порыву, как бы ему ни хотелось. Нельзя было рисковать тем, что она забеременеет, чтобы не повторилась вновь несчастная судьба рода Ангеловских.

– Пойдем, - буркнул он и повел ее на воздух.
– Поедем поглядим на столицу.

В санях Емелия, поколебавшись мгновение, согласилась разделить с ним меховую полсть. Уютно подоткнув вокруг себя мех, они покатили через всю Москву к Кремлю. Николая поразили отличия в облике древней крепости. Он узнал привычные стены красного кирпича и луковицы глав кремлевских соборов, но Большой дворец еще не был построен, а самый большой в мире царь-колокол не только еще не был отлит, но даже еще и не задуман. Большие иконы, закрепленные на отвесной стене над воротами, обещали входящим Божью милость и защиту.

– Поразительно!
– проронила Емелия, проследив за его взглядом.
– Представить только, что делается за этими стенами… - Лицо ее посерьезнело, стало почти суровым.
– Царь, спокойно сидя за крепостной стеной со своими приближенными, мановением руки может изменить жизнь всех, кто снаружи. Захочет государь Петр Алексеевич войны, и тысячи умрут за него. Захочет поставить новый город у Балтийского моря, и отправят туда таких, как мой дядя и братья. Сколько же народа поумирало, исполняя волю царскую! Наверное, ни дяди, ни братьев уже нет в живых.

– В этом никогда нельзя быть уверенным.

– Петербург - место гиблое. Там свирепствуют болезни и водятся дикие звери… Говорят, по ночам даже волки забегают на улицы. Нехорошо, что царь забрал туда насильно моих родичей. Может, он государь мудрый и великий, но, по-моему, это тиранство!

Выпалив все это, Емелия замолчала, опасливо косясь на князя, не зная, как отнесется он к ее мятежным речам.

– Такие слова есть измена, - тихо промолвил Николай.

– Простите…

– Не винись. Мне можешь говорить все, что захочешь, но лишь пока не слышит никто другой. За меньшее людей казнили…

– Да, я знаю.
– Она с любопытством заглянула ему в лицо.
– А вы не накажете меня за такие речи?

Николай презрительно фыркнул, вспоминая пытки, которым подвергли его царские прислужники спустя почти два века.

– Вряд ли. По-моему, всякий, хоть мужчина, хоть женщина, может думать по-своему.

– Вы странный, - промолвила Емелия, и чарующая, застенчивая улыбка озарила ее лицо.
– Я никогда не слыхала, чтобы кто-либо говорил такое…

Сани остановились у рынка. Под взглядами множества продавцов и покупателей они сошли на землю. Емелия ступила на замерзшую лужу и поскользнулась, но рука Николая поддержала ее.

– Легче, - пробормотал он, не выпуская ее запястья из цепких пальцев.
– Смотри, куда ступаешь, а иначе упадешь, я и подхватить не успею.

– Спасибо, - задыхаясь, проговорила она и заулыбалась, глядя на окрестную суету.
– О, сколько же здесь любопытного!

Они двинулись вдоль торговых рядов. Николай поддерживал жену за талию. Ряды представляли собой прилавки с навесами и полками, забитыми всем, что выставлялось на продажу. Торговцы шумели, выкрикивая похвалы своим товарам, всячески стремясь привлечь к ним внимание:

– Сапожки строченые на ножки точеные!

– Одеяла овчинные, пышные да длинные!

Среди общей суматохи выделялся тишиной и праздничными красками иконный ряд. Повсюду прохаживались разносчики с подвешенными на шее лотками, полными пирогов с капустой и кашей, коврижек, соленой рыбешки, иногда яблок, а также маленьких штофов с медовухой. Покупатели, и богатые, и бедные, брали еду с этих лотков, ничуть не гнушаясь случайным соседством.

Подальше, за рядами, располагались лавки ремесленников - плотников, златокузнецов, кожевенников и медников. Камнерезы привезли сюда свои изделия с далекого Урала: искусно выточенные пуговицы и амулеты из ярко-зеленого малахита и синего лазурита, а также украшения и бусы из прозрачных, сверкающих внутренним светом топазов и аметистов. В других лавках были выставлены бочонки с икрой, специи, пушистые груды роскошных мехов. Среди них бросались в глаза золотисто-рыжие лисьи и буровато-серые волчьи шкуры. Отдельно стояли лавки иноземцев, торгующих китайским чаем и другими заморскими товарами. Но их было мало по сравнению с тем разнообразием, которое принес потом с собой девятнадцатый век.