На всякий случай…

Павел взял найденный на улице камень: плоский, шершавый, размером примерно с ладонь. Достал гвоздь, подобранный на баскетбольной площадке. Осмотрелся — глаза уже кое-что видели, тьма казалась не такой плотной. Высокие потолочные окна порой ярко вспыхивали — там наверху скользили по земле лучи прожекторов, фехтовали друг с другом словно световые клинки.

Павел сунул руки под одеяло, осторожно провел несколько раз металлом по камню, стараясь не производить лишнего шума. Потом поднес гвоздь к глазам, осмотрел его.

Ободранное железо поблескивало.

Значит, все верно. Все должно получиться.

Через какое-то время гвоздь превратится в шило.

Пусть не сразу. Пусть на это потребуются многие часы. Пусть даже на это уйдут дни.

Ведь впереди целые годы.

Целая жизнь…

Стиснув зубы, следя за движением теней, замирая, когда кто-то проходил мимо, Павел украдкой точил железо. Он и сам не мог сейчас сказать, для чего ему нужно это металлическое жало. Но почему-то он был уверен, что рано или поздно оно ему пригодится.

Все тише становилось в бараке. Заключенные разбредались по своим местам, укладывались спать. Постепенно умолкали голоса. Отовсюду слышались храп и сопение, бормотание и вздохи.

Борясь с накатывающей волнами дремотой, Павел обтачивал гвоздь.

Уже судорога сводила ободранные пальцы. Ломило плечи и шею. Каменная пыль налипала на потную зудящую кожу. Но Павел заставлял себя работать. Он до крови кусал губы, болью отгоняя сон. Он ворочался, пытаясь найти более удобное положение.

И все проговаривал, проговаривал заученные слова:

“Здравствуй, сынок. Мы получили твое письмо, спасибо Коле…”

От начала до конца.

Словно молитву.

Будто заклинание.

Он заснул под самое утро, за полтора часа до побудки. В правой руке он все еще держал камень, а в левой крепко сжимал железное жало.

Ему приснился странный сон, будто постель его превратилась в ковер-самолет. Она, разбив окно, вырвалась из душного барака и, покачиваясь, понесла его в небо. Внизу трещали пулеметы, сверкали вспышки дульного пламени, огненные трассы терялись среди звезд. Лучи прожекторов тянулись к нему, словно щупальца гигантского экстерра.

А где-то далеко впереди, указывая дорогу к дому, мчался, прыгал сквозь ночь огромный солнечный зайчик.

Вскоре треск пулеметов и людские крики остались позади.

Он влетел в кисейное облако, и стало тихо, будто в снежной норе.

Только бумага шуршала.

Это из-под матраца сыпались на бегущие макушки деревьев листы его дневника.

Он очнулся от воя сирены. Какое-то мгновение он балансировал на грани сна и яви. Ему еще чудилось, что он находится на пороге родного дома, в двух шагах от тех, кто так ему близок, но вместе с тем он уже осознавал, что сирена — это зовущий голос реального мира.

Он, не открывая глаз, попытался спрятаться от реальности под подушкой. Но не нашел ее.

“Должно быть, опять она в унитазе”, — подумал он, и эта мысль окончательно привела его в чувство.

Барак был залит электрическим светом. Снова работал оживший телевизор, орал во всю мощь что-то о цветущем здоровье и растущем благосостоянии. Переговаривались сонные голоса, глухие и бесцветные, словно зевки. Поскрипывали кровати, похрустывали суставы — штрафники поднимались с постелей, спрыгивали на пол, потягивались, разминались.

Павел приподнялся и сразу же увидел валяющуюся на полу подушку. Он наклонился к ней и только тут вспомнил об остром жале, выточенном из гвоздя. В руках его не было.

Потерял?!

Павел рывком откинул одеяло и облегченно вздохнул: острый металлический стержень лежал на измятой постели. Здесь же был и каменный обмылок.

— Доброе утро! — спрыгнул со своей койки Гнутый. Напротив болтались ноги Шайтана, кривые и волосатые. Грек Ксенакис, пыхтя, отжимался в проходе.

— Привет… — Павел накрыл рукой свой новый талисман, который он уже прозвал жалом.

— Слушай, Писатель, — зевнул Рыжий — Ты чего всю ночь сегодня ворочался? Не спалось?

— Угу… — Павел сунул руку под матрац и похолодел. Там, где вчера лежали его дневник, письмо и счастливая монетка, сегодня было пусто. Он вскочил, откинул постель, потянул на себя матрац, стаскивая его с койки.

— Ты чего это? — спросил Рыжий.

Павел не ответил. Не обращая внимания на окруживших его товарищей, он лихорадочно рылся в груде сваленного на пол тряпья, перетрясал скомканное одеяло, снова и снова заглядывал под нары.