Он описал это место и рассказал, как его можно найти. Фелимид перевел его слова собравшимся, и не успел он еще закончить, как все молодые мужчины племени уже бежали к своим лошадям, чтобы первы­ми прискакать на место и начать ловить необычную рыбу.

Когда эти вопросы были решены, Фелимид предло­жил вместе пообедать и повеселиться в память пре­жних времен. Он много рассказывал о короле Харальде исвоем брате Фердиаде, вспоминал время, когда был агостях у Орма в Гренинге и помогал отцу Виллибальду обращать язычников после обеда в церкви.

— Но теперь, когда ирландские мастера перестали выступать,— сказал он,— в мире не осталось хороших шутов. Потому что у нас нет братьев, мы были послед­ними из династии О.Фланна, который выступал перед королями еще со времен короля Конкобара МакНесса. Будучи здесь одиноким, я пытался обучить некоторых молодых патцинаков кое-чему из своего искусства, но мне это не удалось. Они совсем ничего не умеют, а когда в отчаянии я обратился к девочкам и попытался научить их танцевать, как умелый шут, я обнаружил, что они слишком тупы, чтобы понимать мои указания, хотя я старался изо всех сил и показывал сам, как все надо делать. Они были не столь безнадежны, как мальчики, однако, и одна из них все-таки научилась танцевать на руках и свистеть в свисток. Но это было самое большее, чего она достигла, и ее свист и движе­ния ног не были совершенными.

Он в задумчивости сплюнул и покачал головой.

— Хотя она была и новичком в искусстве и никогда не стала бы лучше,— сказал он,— она так загордилась своим якобы существующим мастерством, что выступа­ла без конца, пока наконец мне не надоела, и я отправил ее в качестве дара Гзаку. Про этого Гзака ты, несомнен­но, слышал, потому что он — один из трех наиболее могущественных людей в мире. Он — господин всех патцинаков, и по большей части пасет свои стада вокруг Крыма. Будучи наивной душой, которая мало разбира­ется в искусстве, он полюбил эту девчонку. Потом он Послал ее в подарок императору Миклагарда, за все те дружеские деньги, которые император выплачивал ему. В Миклагарде, наверное, действительно, острая нехват­ка танцоров и шутов, потому что она танцевала перед самим императором и его придворными и пользовалась большой славой и почетом, пока, год спустя, тщеславие ее не стало таким, что она умерла из-за него. Но мои хлопоты не закончились, потому что прошлой зимой Гзак прислал гонцов ко мне, требуя прислать ему двух новых танцовщиц такого же мастерства, чтобы заме­нить ее в Миклагарде, и все свое время я провожу тренируя их. Их тупость и неуклюжесть доводят меня до тошноты, хотя я их тщательно отбирал, тебе там не на что смотреть, ведь ты видел, как я и мой брат показывали свое мастерство. Однако, если захочешь взглянуть, я не возражаю, может быть, они развлекут твоих сыновей.

Орм сказал, что хочет посмотреть на них, и Фелимид отдал приказание. Когда члены племени услыша­ли, что он сказал, они стали хлопать в ладоши и радоваться.

— Все племя гордится ими,— сказал Фелимид,— а их матери каждое утро купают их в сладком молоке чтобы их кожа была чистой. Но они никогда не научат­ся танцевать как следует, скольких бы усилий мне это не стоило.

На земле перед вождями расстелили маты, и люди принесли горящие факелы. Затем появились танцов­щицы, их приветствовали огромным вздохом радос­тного ожидания все члены племени. Они были хорошо сложены и выглядели лет на тринадцать-четырнадцать. На них были надеты красные шапочки, волосы были черные, зеленые стеклянные бусы висели н; груди, а одеты они были в завезенные из Китай широкие шелковые шаровары желтого цвета, завязан­ные на щиколотках.

— Давно я не видел танцовщиц,— сказал Орм,— с тех пор, как служил у Аль-Мансура. Но думаю, что никогда не видел ничего более красивого, чем они.

— Их надо судить не по внешности, а по тому, как они танцуют,— сказал Фелимид.— Но костюмы их я разрабатывал сам, и думаю, что они приятные.

Вместе с танцовщицами были два мальчика такого же возраста, которые сидели на корточках и дули в трубки. Когда началась музыка, девушки стали кру­житься в свете факелов в такт ей, извиваясь, подпрыгивая и вертясь на одной ноге, так что все, кроме Фелимида, были очарованы. Когда они остановились, раздались громкие аплодисменты, и они обрадовались когда увидели, что и чужеземцам, по-видимому, тоже понравилось их выступление. Тогда они робко посмотрели на Фелимида. Он кивнул им, как будто удовлетворенный, и повернулся к Орму.

— Я не могу сказать им, что я думаю на самом деле,— объяснил он,— потому что это сильно расстро­ит их, а вместе с ними и все племя. Тем более, что сегодня они старались изо всех сил в присутствии незнакомцев. Но музыканты беспокоят меня еще боль­ше, чем девушки, хотя они — рабы-хазары, которым предоставлено много свободного времени для практи­ки, а хазары известны, как умелые музыканты. Но, по-видимому, такая репутация не заслуженна.

Девушки вновь стали танцевать, но через некото­рое время Фелимид сердито закричал им, чтобы перестали.

— Я рад, что этого не видит мой брат Фердиад,— сказал он Орму,— у него был более тонкий вкус, чем у меня.

Он что-то сказал музыкантам, и один из них подо­шел и отдал ему свою свирель.

Когда Фелимид коснулся ее губами, казалось, в нее вселилось колдовство. Было впечатление, что он вы­дувает из нее радость и счастье, шутки и смех, кра­соту женщин и блеск мечей, утренний блеск, озера и ветерок, шелестящий весенней травой. Черноволосый и Ульф сидели и раскачивались взад-вперед, как будто им трудно было усидеть на месте, два вождя, сидев­шие по бокам от Фелимида, покивали почтительно и заснули. Патцинаки топали ногами и хлопали в ладо­ши в ритм музыке, некоторые смеялись, другие — плакали, а танцовщицы двигались будто в трансе от музыки фелимидовой свирели.

Наконец, он отнял свирель от губ и с довольным видом почесал свои большие уши.

— Бывало, я играл и хуже,— сказал он.

— Я уверен,— сказал Орм,— что в мире до сих пор нет мастера, который мог бы сравниться с тобой, Неудивительно, что эти люди обожествили тебя с самого первого твоего появления среди них. Но ни один человек не в силах понять, как ты можешь получать такую музыку из такой простенькой дудочки.

— Это исходит из доброты дерева, из которой сделана свирель. Если свирель сделана, как надо,— сказал Фелимид,— эта доброта открывается, когда на свирели играет человек, обладающий такой же добро­той в душе, а также терпением отыскивать секреты, сокрытые в свирели. Но в душе у него не должно быть дерева.