— И не обязательно ехать для этого в Латвию?

— Латвийский гражданин может вообще постоянно жить за границей, но он не может иметь другого гражданства. Либо ты русский, украинец, белорус, либо ты латыш.

— Михаил Семенович Гринберг, мой знакомый московский предприниматель, как раз хотел сменить российское гражданство на латвийское. И очень сожалел, что у него ничего не вышло. Сам он родился в Риге, отец с матерью — тоже. Его прадед был ковенским купцом второй гильдии и перебрался в Митаву в конце прошлого века, держал там крупную пивоварню. Предки по матери — из Витебской губернии, но из той ее части, что отошла в восемнадцатом году к независимой Латвии. У деда Михаила Семеновича в тридцатые годы была небольшая обувная фабрика в Риге, так что с приходом, как у вас говорят, оккупантов он несколько пострадал. Так что ваши родители могли ходить в обуви Гринберга, они ведь родились в Латвии?

— Да, у меня и отец и мать настоящие латыши.

— Они сейчас с вами живут?

Видно было, как Петровс весь напрягся.

— Это провокация, я не буду отвечать на такой вопрос.

— Ну, извините, пожалуйста, я никак не предполагала, что подобный вопрос может вас задеть. А о фамилии можно вас спросить — нашим зрителям, скорее всего, будет непонятно, почему у латыша русская фамилия.

— Петров — русская фамилия, Петровс — не русская.

— Извините, нам потом придется компоновать интервью, так что, если позволите, я спрошу еще раз. — Алена выдержала паузу и повторила: — Знаете, многие наши зрители недоумевают: вы латыш, а фамилия у вас русская.

— Это заблуждение. Никому ведь не приходит в голову считать русской фамилию Петерсон. Моя фамилия Петровс — тоже не русская. Это обычная фамилия среди латышей из Латгалии.

— Боюсь, что многие наши зрители толком не знают, что такое Латгалия. Не могли бы вы пояснить?

— Это Восточная Латвия. Латгальцы — те же латыши, но только они раньше попали под славянское иго. Сначала нас душили поляки, потом русские.

— Давайте пока оставим национальный вопрос, поговорим о политике. Как вы пришли в политику?

— Национальный вопрос трудно оставить, поскольку в политику я как раз пришел через национальное движение.

— Но вы росли в обычной советской семье, отец ваш, как я знаю, был подполковником Советской Армии…

— Если бы многие латыши не были офицерами, мы не смогли бы создать свою армию.

— То есть советские военнослужащие латышской национальности так запросто стали военнослужащими в независимой Латвии?

— Не все, конечно, только патриоты. Но я не военный, мне трудно говорить об этом.

— Хорошо; итак, как вы попали в национальное движение?

— Во времена Андропова я был студентом; у нас образовалась группа думающих молодых людей. Мы думали о свободе и однажды на 23 февраля расклеили в городе соответствующие листовки. Однако среди нас нашлись и предатели. Был один агент КГБ, к сожалению, до сих пор мы знаем только его кличку.

— Но ведь архивы КГБ Латвии остались у вас?

— Многое осталось, но многое таинственно исчезло.

— Давайте вернемся к вашей судьбе. Вас посадили в тюрьму?

— Нет. Мне повезло, и — буду откровенен — мне помог отец. Впрочем, его военная карьера после таких событий закончилась. Меня долго таскали в КГБ, допрашивали, но в конце концов ограничились тем, что исключили из университета. Правда, никуда не брали на работу… Сами понимаете — у меня оставалась только одна дорога: из мальчишки-романтика становиться настоящим борцом за свободу.

— А другие члены вашей группы?

— Несколько человек посадили, двое эмигрировали, судьба остальных напоминала мою. Сейчас одни занимаются бизнесом, другие работают в науке. В общем — жизнь продолжается.

— Очень интересно. Знаете, а ведь один ваш сокурсник живет сейчас в Москве. Может быть, мы еще раз встретимся за этим столом втроем, вы вспомните молодость…

— Я не нуждаюсь ни в каких встречах! Прекратите съемку, — почти выкрикнул Петровс, почему-то утратив акцент.

Экран потух, и Турецкий обратился к Глебу:

— И что было дальше?

— Латыш немного пошумел, а Алена пообещала скомпоновать более спокойную пленку, показать ему, может быть, что-то доснять. Он долго отказывался, потом она обещала съездить в Ульяновск, что-то узнать там для него; я к разговору не прислушивался, сматывал кабели, ну и все такое. В Ульяновск она действительно ездила, потом в Ригу. Дня через два после того, как Петровс уехал, они приходили в студию вместе с этим Гринбергом, пленку смотрели. Тот то смеялся, то плевался, а уходя сказал что-то примерно такое: «Большинство этих деятелей как были, так и остались или фашистами, или красными стрелками. Вот только не возьму в толк, в чем разница». Вот, собственно, и все.

— Попробуйте все-таки вспомнить, чего он от нее хотел в Ульяновске?

— Помнить-то я помню, да ерунда какая-то: они про коз говорили.

— Про коз?!

— Ну да, все «козочка» да «козочка». Бред, в общем.

— Понятно, — только и сказал Турецкий. — А кто еще присутствовал при записи?

— Пока запись шла — осветители еще были, двое. А потом — то один заглянет, то другой. У нас же проходной двор. Максим Сомов здесь толокся. Этот рекламный мальчик. До чего противный, — Глеб даже поморщился. Ему, поклоннику таланта Ветлугиной, было особенно неприятно, что она выбрала себе в друзья этого скользкого типа. — Потом Асиновский с приватизатором ждали, когда Алена освободится. Приватизатор — это Придорога. Он еще чуть всю аппаратуру мне не свалил.