— Вы имеете в виду, что здесь могли иметься карандашные строки и они впоследствии оказались стертыми?

— Совершенно верно. С течением времени знаки, нанесенные грифелем, исчезают сами по себе, но остаются мельчайшие углубления от надавливания его довольно твердым концом. По крайней мере, именно такое явление я часто наблюдаю на веллумах. Как бы то ни было, существует довольно несложный способ разобрать исчезнувшее изображение, для этого надо только подвергнуть носитель облучению волнами различной длины, то есть различных участков спектра, и изучить полученное изображение. Облучение ультрафиолетом мне ничего не дало, но когда я использовал инфракрасное облучение…

Омар на мгновение замолкает, так опытный артист делает короткую паузу перед тем, как предъявить зрителям кролика, вынутого из собственной шляпы.

— И?

Короткий полет пальцев над клавиатурой.

— И я получил вот это.

На экране возникло негативное изображение первоначального текста: по черному фону бежали белые строки письма. Элизабет пристально всмотрелась в них.

— Но они абсолютно идентичны прочитанным нами.

— На этой стороне пергамента — да. Но я говорил об обратной его стороне.

Еще несколько «кликов» по клавиатуре — и на экране вместо пустой страницы внезапно возник новый текст. Едва различимая, почти хаотичная паутина строчек была выведена такими крохотными буковками, что в первую минуту Элизабет не могла разобрать ни слова. Но они, эти слова, были — и сейчас светились перед ее глазами неземным синим цветом, будто нанесенные рукой призрака.

Несколько минут собравшиеся перед компьютером, пораженные, молча смотрели на экран.

— Ну и ну, — первой нашлась доктор Эйлис. — Что же тут написано?

— Мне ничего не различить, — нервно сказала Элизабет. — Вы не могли бы увеличить изображение?

Ричард молча кивнул.

— О боже!

Она почувствовала, как слезы подступают к ее глазам.

— Что? Что там?

— Кажется, это стихи.

— Прочтите же их, Элизабет.

И она начала читать.

Пронзительный звонок телефона на столе библиотекаря нарушил глубокую тишину. Первой заговорила Сьюзен Эйлис:

— Что ж, примите мои поздравления, молодой человек. Находка абсолютно уникальная. Редкостная, скажем так.

Ричард Омар поклонился, благодаря за комплимент.

— Я понял, что это не вся утерянная часть найденного вами письма, — обратился он к Элизабет, — но похоже, ваше предположение оказалось в конце концов верным. История кончилась довольно печально.

— И когда вы меня спрашивали о девочке с мальчиком, вы, оказывается, уже все знали?

— Только в том случае, если стихотворение было написано Селией Лампри. Вы полагаете, что она действительно могла быть его автором, не так ли?

— О, я думаю, да. Даже уверена в этом, хоть предполагаю, что документально это не может быть доказано. И знаете, — тут она обратилась к своей руководительнице, — я склоняюсь к вашему мнению о том, что природа наших предположений о событиях прошлых времен несколько двойственна. Подчас нашего очень ограниченного познания, познания вот на столько, — пальцами она отмерила микроскопическое расстояние, — оказывается достаточно для того, чтобы мы сами задали себе вопрос о том, сколько мы, собственно говоря, не знаем. Что ушло из мира реального навсегда?

И она снова обернулась к экрану.

Какой дверью? Неужели Селия действительно сумела отыскать ту дверь с заржавленными толстыми прутьями, сквозь которые загляделся на обитательниц гарема Томас Даллем? Хотя нет, это, похоже, было в другом месте, она ведь ни словом не упомянула об этой решетке. Элизабет нетерпеливо провела рукой по волосам.

— Похоже на то, что, когда Селия написала эти стихи, она видела Пола в последний раз. Вернее, надеялась увидеть. Что же с нею случилось на самом деле? Кажется, этого мы так никогда и не узнаем.

Доктор Эйлис поняла ее сразу и подхватила мысль:

— Но кто-то же знал. Кто бы ни написал это стихотворение — вполне возможно, что его автором действительно была Селия Лампри, — он с полнейшей точностью знал, что она не вышла на свободу. Вполне вероятно, что послание было написано — а случиться это могло годы спустя после описанных в нем событий — совершенно иным человеком, возможно, даже другой наложницей, но тем, кто знал ее историю и знал саму Селию. И даже больше того, тем, кто любил ее настолько, чтобы записать все и послать письмо Полу Пиндару, назвав его «мой возлюбленный друг».