— Увижу его рядом с тобой, в асфальт втопчу.

Таким хмурым Колосова я еще не видела.

— Не смей так говорить! — Я сначала хотела дотянуться до Колосова, но потом отшатнулась от него. — Он сейчас в беде.

— В беде сейчас ты. — Пашка ткнул в мою сторону пальцем. — Чего ты все о своем Максе беспокоишься? Да кому он нужен! Ты же со своими истериками в психушку угодишь. Закроют тебя в комнате и будешь с идиотами в прятки играть.

— Не надо меня нигде закрывать… — Я сжала пальцами виски. — Я домой хочу.

— Сиди тут!

Пашка сунул мне крышечку от бутылки и исчез за дверью. Из коридора послышалось чье-то: «Может, врача?» и все смолкло, отрезанное резким хлопком двери.

На меня с осуждением смотрели знакомые стены, покрашенные грязно-зеленой краской, облезлые шкафчики, ботинки, торчащие из-под лавки. Стояли они неровно, уткнувшись носами друг в друга. Это было неправильно. А правильно вот так, пятка к пятке, носок к носку. Я закрыла глаза, чувствуя, как меня постепенно отпускает, как уходит напряжение, как медленно под волосы заползает головная боль.

— Гурьева, не умирай!

Голос Пашки был суров и заставил меня открыть глаза.

— Домой пошли! — Колосов достает пакет, сует в него, комкая, мои вещи, кидает на колени куртку. — Потом переоденешься.

Шевелиться не хочется. Ничего не хочется делать. Хочется вот так сидеть, чувствовать сквозь футболку холод стены, смотреть на ботинки. Двигаюсь, как в тумане. Надеваю куртку, меняю тапочки на зимние кроссовки. Теперь осталось самое сложное — выйти из раздевалки. А там зал. И все с любопытством ждут, когда я появлюсь.

Пашка толкнул дверь. В коридоре шорох, шелест, смешки, мелькают лица.

Я улыбаюсь. Я сейчас всех люблю. Но не целиком, а по отдельности — глаза, лбы, носы, подбородки, коленки. Все вдруг исчезает — Колосов появляется в дверном проеме, загораживая спиной проход в зал.

До меня доносятся неуверенные фразы: «Это после моря. Бывает», «Акклиматизация», «Выздоравливай!»

— Пошли, — берет меня Колосов за локоть.

Пашка шагает в молчании, а я считаю шаги. Двадцать через холл. Четыре ступеньки вниз. Двор занял всего пятнадцать шагов. Дальше улица.

Двадцать. Сорок. Семьдесят. Куст. Фонарь…

— Так и будем молчать?

Я сбиваюсь со счета, и мне почему-то становится смешно. Дико смешно, что мне не дали досчитать. Все поделилось пополам. Отсюда и вперед — неизвестность. А то, что позади, — понятность. Семьдесят, пятнадцать, двадцать, четыре…

— Сто девять.

— Дура! — выкрикивает Пашка, и я вижу, как брови на его лице сбегаются к переносице, как напрягаются скулы, как прищуриваются глаза. — Если ты его так любишь, что же он тебя бросил?

Мы стоим друг напротив друга, а вокруг ночь.

— Макс меня не бросал. — Говорит кто-то, похожий на меня, но не я.

— Ага, не бросал…

Колосов пошел вперед. Он был очень расстроен и сердит. Я еще не принимала грубую реальность. Я еще пыталась всех любить, пыталась быть спокойной. Но мой верный Колосов хотел сражений и побед, он не спешил со мной мириться.

— Чего тогда орала? — продолжает кипеть он. — Небось Макс твой так за тебя сейчас не убивается.

— Пашка, иди домой, — шепчу я.

Колосов прелесть и умница, и я его, наверное, люблю как хорошего друга. Но сейчас мне хочется побыть одной. Все происходящее со мной настолько неожиданно, настолько неправильно, что не укладывается у меня в голове. А надо подумать. Просто посидеть, сложить осколки последних дней в одну картинку. Там наверняка найдется что-то, что я упустила.

— Шагай давай! — Колосов не собирался со мной спорить, он уже все решил. — Опять сейчас что-нибудь увидишь, ищи тебя потом по всему городу.

— Все прошло.

Мой голос прозвучал более чем уверенно, но Пашка только покачал головой. Его не переупрямишь.

— Передам тебя с рук на руки твоей маме, — бурчит Колосов, демонстративно засовывая кулаки в карманы.

Рядом со мной находиться опасно. Всем. Не только Максу. Если вампиры выбрали целью меня, то Колосова они снесут, даже не заметив. Его надо поскорее отослать отсюда! Что бы такого сделать? Попросить купить мороженое, а самой сбежать?

Мы пересекли очередной двор, за деревьями показалась моя двенадцатиэтажка. Темные ветки скрестились у нас над головами, свет фонарей сквозь них еле пробивался, рождая нехорошее воспоминание о призрачной сетке на полу спортзала.