Еще немного, и я сойду с ума, подумал Бен. Он не стал спрашивать, за что ему это.

Он знал за что.

— Вера, тут нет ничего острого? — спросил он.

— Когда я еще молодая была, красивая, Петька мне гребешок подарил. Он любит меня.

Они в темноте нашарили руки друг друга, и Бен нечаянно коснулся старухи. Теперь он знал, как выглядит смерть на ощупь. Кожа, никогда не видевшая солнца была рыхлой и сухой, словно толстая изъеденная молью портьера. И холодной она была как у лягушки.

Гребешок оказался совсем небольшим, едва торчал из кулака. Бен нашарил крюк и стал его окапывать. Поначалу земля подавалась легко: была сырая и прелая, Бен старался не представлять воочию, почему это так. Короткая цепь не позволял старушке выбираться из ямы для естественных нужд. С запахом Бен давно свыкся, как будто месяц тут просидел. Грунт пропитался в глубину почти на полметра, дальше грунт стал тверже и наращивал твердость. Можно было бы сказать на глазах, если бы хоть что-нибудь было видно. Бен какое-то время ковырялся на одном месте.

Скреб гребешком и вдоль и поперек. Все безрезультатно. От отчаяния он надавил сильнее, и гребешок лопнул у него в руках. Бен ощупал внизу и понял, что земли там нет. Это был камень, и крюк был вбит в него по самое не могу.

— Гребешок сломал, мой единственный подарок, — старушка залилась горючими слезами.

Бен задремал и проснулся от яркого света. Он видел продолжение дурного сна: на краю ямы застыло нечто бесформенное. Это была старуха Кривоногова в телогрейке и шали. Она водила крючковатым носом из стороны в сторону, явно наслаждаясь доносящимся снизу амбре, и свет керосиновой лампы недобро отражался в ее глазах.

— Пригрелись голубки, — прокряхтела старуха. — Вам хорошо. Все то у вас есть.

Голова не болит, а я почитай тридцать годков на таблетках, — она пихнула палкой Веру в бок. — Ты слушаешь меня?

Та закивала головой быстро-быстро. Похоже, старуху она боялась больше сына.

— Как я велела себя называть? — вскричала старуха в негодовании.

— Я слушаю, Елизавета Засипаторовна, — прошамкала пленница. — Крепкого вам здоровьица.

— Я не велела тебе разговаривать, негодница! — закричала старуха.

Она наработанными с годами движениями пиханулась еще пару раз железной палкой.

Вера молча переваливалась, словно была неодушевленным предметов и не чувствовала боли, но это было не так. Она сцепила губы и со страхом смотрела на Кривоногову как на бога, который принесет еще более сильные мучения, если она вздумает застонать.

— Прекратите издеваться! — не выдержал Бен, дернулся на цепи и только сейчас понял, насколько она коротка, не позволяла даже высунуться из ямы.

— А это что за мешок с дерьмом заговорил? — притворно удивилась Кривоногова. — Разговоры разговаривать? Вот я тебе отучу.

Она сунула пару раз, и как Бен не отмахивался, оба раза достигли цели, отозвавшись острой болью в ребрах. Даже когда мучительница убрала палку, создалось полное ощущение, что она осталась между ребер, мешая дышать.

Вера тихо коснулась его руки и прошептала:

— Не надо, будет еще больнее.

Кривоногова услышала:

— Что ты там бормочешь, мерзавка?

Она замахнулась до самого потолка, грозя обрушить железную палку на бедную женщину. В глазах Веры вспыхнул ужас, она обречено опустила руки, и в этот момент палка пошла вниз. В последний момент она угодила в раскрытую ладонь Бена.

Сжав ладонь, он удерживал орудие. Некоторое время они со старухой боролись. «Больная» старуха оказалась сильнее взрослого мужчины и выдернула палку, едва не переломав ему пальцы. Он успокаивал совесть тем, что неправильно взялся. Все это отмазки, как сказала бы Полина.

Кривоногова по инерции опрокинулась на объемистый зад и запричитала:

— Угробил, мерзавец. Напрасно мы тебя пожалели, надо было сразу придушить.

И она стала звать:

— Петя! Сынок, они угробили твою мамулю!

Сынок не спешил, крикнул издалека и сверху, оттуда, где был свет и чистый воздух, от которого не слезились глаза:

— Мама, вылазьте оттуда, мне некогда.

— Верка молодая была, так по одиннадцать разов спускался, — попеняла старуха. — Любовь крутил.

В подвале показалась голова Кривоногова.

— Я вот чего думаю. Может, мне новую жену привезти и в яму посадить? У соседей мне дочка нравится, и я можно сказать ее даже полюбил. Чем не пара?

— Окстись, ей всего 12 лет.

— Ну и что, на дольше хватит. А то Верка уже через пару годков всю красоту растеряла.