Штурм закончился быстро, во всяком случае, для меня. Хотя Одноглазый Жан сказал, что проклятые мусульмане держали оборону три дня.

И вот мы идем по опустевшим улицам, заваленным телами убитых нечестивцев. Ничего особенного – я уже видел такое в поверженной Антиохии, у меня даже нет желания заглядывать в глаза мертвецам. Я знаю, что в них увижу, я сам наполовину мертвец.

– Вот он – Священный город, – в голосе Жана не слышно восторга, лишь усталость и сожаление, что великая битва закончена. Он переступает через пересекающий улицу кровавый ручеек, но все равно умудряется запачкать сапог.

А я борюсь с жаждой. Она накатывает внезапно, накрывает плотным саваном, таким, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Все плывет и плавится перед глазами. Я зажмуриваюсь и бреду вслед за Жаном.

– Ух, ты! Глянь, какая цыпочка! – Голос Одноглазого доносится издалека, теперь в нем отчетливо слышится радость.

Цыпочка… В этом мертвом городе не осталось ни одной живой цыпочки. Мы, крестоносцы, постарались. Огнем и мечом, во имя Господа нашего…

Делаю еще пару шагов в сторону голоса и только потом заставляю себя открыть глаза.

Девушка зажата между стеной и Жаном. Из-за его спины вижу только ее лицо – худенькое, с глазами блекло-серого цвета, с резко очерченными скулами и совершенно седыми волосами. Она не кричит, не пытается вырваться из похотливых лап Одноглазого, она смотрит прямо на меня. В стылых глазах – мольба и еще что-то. Узнавание? Понимание?.. Своей уже наполовину сгнившей шкурой чую – незнакомке ведомы и моя боль, и моя жажда, и мои греховные мысли о самоубийстве. Она такая же, как я, и совсем другая: чистая, сильная, бесстрашная.

– Ну-ка, что у тебя есть для дяди Жана? – Тонкая ткань платья трещит, расползается под жадными пальцами Одноглазого, обнажая белое плечо и острую девичью грудь.

– Жан, не трожь ее!

Сколько их было: вот таких юных, беспомощных, обреченных на надругательство? Я уже давно сбился со счета и перестал ужасаться своему равнодушию, но эта девушка особенная. Еще не понимаю чем, но знаю, что Одноглазому она не достанется.

– Нравится цыпочка? – Жан оборачивается, на загорелом дочерна лице блестят капли пота, единственный глаз смотрит с дикой радостью. – После меня, Рене де Берни! После меня!

– Господин, – девичьи руки почти с нежностью оплетают бычью шею Жана, а прозрачные глаза смотрят прямо мне в душу. – Господин, прошу вас, возьмите это, – тонкая ладошка раскрывается, и я перестаю дышать…

Перстень очень крупный для женской руки. Грубая железная оправа не уродует, а лишь подчеркивает необычность камня. Теперь я понимаю, ради чего прошел через все ниспосланные небом испытания, зачем оказался в этом мертвом городе. Я пришел за камнем. Он звал меня, и я пришел.

Камень живой. В его переменчивой, как дым, сердцевине спрятана жизнь. Моя жизнь. Сердце пульсирует в такт камню, а в ушах слышится плач ангелов…

– А ну-ка, – Одноглазый перехватывает тонкое запястье, с силой разжимает, почти ломает хрупкие девичьи пальцы, целую вечность смотрит на перстень. Жан тоже это чувствует, он тоже слышит голоса ангелов… – Девка твоя, Рене де Берни, – голос Одноглазого незнакомый, хриплый, ломкий, как мартовский лед, а во взгляде – вожделение. Так сильно нельзя желать ни одну женщину на свете, так сильно можно желать только Чуда.

Перстень исчезает в мозолистой лапе Одноглазого. Небрежный замах – и девушка отлетает к стене. Ударившись головой о выбеленные солнцем камни, она затихает. А Жан улыбается камню, всматривается в сизый дым, клубящийся в его сердцевине, и что-то бормочет.

Рукоять отцовского меча привычно ложится в ладонь, я точно знаю, что должен сделать. Камень выбрал меня. Это мне поют ангелы…

Бью без замаха. Жан коротко вскрикивает, когда лезвие прошивает его насквозь, медленно оборачивается.

– Рене… – В единственном глазу удивление, а на губах уже пузырится кровь, предвестница близкого конца. – Из-за какой-то побрякушки…

– Это для тебя он побрякушка, – обхожу заваливающегося на бок Жана, протягиваю руку к перстню. Камень теплый на ощупь, он ластится ко мне, как пес к хозяину, делится своим теплом и жизнью, – а для меня это Слеза ангела…

…Девушка жива, смотрит на меня снизу вверх. Ее волосы не седые, а белые. Белые-белые, как лебяжий пух, а в прозрачных глазах кружатся снежинки, самые настоящие.