– Доволен? – Белоснежка отложила телефон и посмотрела на Сабурина с вызовом.

– Более-менее, – уклончиво ответил тот и решительно встал из-за стола. – Ну, давай собираться!

– А как же адрес? – Она растерялась. – Я же почти ничего не помню.

– Сам дом вспомнишь?

– Не знаю.

– Ладно, язык до Киева доведет. К тому же у меня есть подробнейший атлас автодорог. Не переживай, Белоснежка, прорвемся…

Рене де Берни. Прованс. Зима 1100 г.

Снег падает на лицо, тает и сбегает по щекам холодными ручейками, а я улыбаюсь. Ощущение давно забытое и оттого вдвойне радостное. Снег, самый настоящий февральский снег. А еще ветер: не опаляющий жаром и осыпающий мелким песком, а студеный и звонкий.

Провожу рукой по лицу – кожу привычно царапает перстень, и я снова улыбаюсь. Лилии на моем теле уже давно поникли, сразу, как только Слеза ангела стала моей. И жажда ушла. Вернее, притихла, перестала быть испепеляющей и невыносимой, а непрошеной гостьей бродила где-то на задворках сознания, заглядывала в глаза, но приблизиться боялась. Так будет всегда, до тех пор, пока перстень со мной. Он – оберег, спасение рода де Берни.

Задумавшись, я не замечаю, как впереди выросли стены родного замка: почерневшие от сырости и времени, но все еще грозные и величественные. Мой Крестовый поход окончен. Сердце неожиданно сжимается от острой боли, оно лучше меня понимает, что я стою на границе двух жизней: той, где я был никем, всего лишь младшим сыном графа де Берни, и той, где я – крестоносец, победитель, предатель и убийца единственного друга. Чтобы не думать, пришпориваю коня. Ураган радостно срывается с места и ретивым галопом мчит к замку.

Мое возвращение не остается незамеченным, вездесущая ребятня, которой даже февральская вьюга нипочем, мчится вслед за Ураганом по узкой деревенской улочке, оглашая окрестности радостным визгом. Немногочисленные взрослые испуганно жмутся к стенам своих лачуг, кланяются едва ли не до земли, провожают настороженными взглядами. Сердце перестает болеть, но бьется так часто, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Скоро я увижу свою маленькую Клер и отца, и аббата Алануса. Про Гуго стараюсь не вспоминать, не из страха, во мне давно не осталось страха, просто думать о нем противно.

Ворота замка гостеприимно распахиваются, а я морщусь от пронзительного скрипа – раньше ворота не скрипели. К Урагану, согнувшись в три погибели, подбегает старый Луи, слуга, которого я знаю с пеленок. Конь еще не успевает остановиться, а Луи уже виснет на поводьях, с невразумительным бормотанием жмется к лошадиному крупу.

– Господин, мой господин вернулся! – это первые слова, которые я могу разобрать.

Наклоняюсь, ободряюще хлопаю слугу по сгорбленной спине.

– Луи, Ураган тебя едва не затоптал, – говорю я со смесью укора и нежности.

– Рене, мой мальчик, – Луи поднимает ко мне лицо, по морщинистым щекам струятся слезы. Мне хочется думать, что это слезы радости. – Ты вернулся, и старый Луи может умереть, с чистой совестью последовать за своим господином.

– Последовать за господином? – Внутри становится холодно и пусто, я не спрыгиваю, а почти падаю с коня. – Отец?..

– Уже два года… – Луи втягивает седую голову в плечи, точно боится, что я его ударю, – два года мы живем в аду, мой господин, – теперь он смотрит мне прямо в глаза, и в его старческих морщинах мне чудится ненависть.

– А Клер? – боюсь спрашивать, потому что уже знаю ответ.

– Пройдем в дом, мой господин, – Луи снова опускает голову. – Здесь очень холодно.

– Где Клер? Она жива?

– Жива, мой господин, – Луи разворачивается и, не глядя на меня, семенит к замку.

К тому моменту, когда сборы были закончены, погода окончательно испортилась. Небо из ярко-голубого сделалось мрачно-серым и вот-вот собиралось разразиться мелким дождиком. В воздухе пахло сыростью и меланхолией. Не оставалось никаких надежд на то, что через часок-другой все устаканится. На ближайшую пару дней лето отменялось.

Сабурин такую погоду не любил. Он был человеком крайностей и мог адекватно воспринимать либо абсолютную жару, либо тридцатиградусный мороз. Ну, на худой конец, грозу – как неизбежное, но скоротечное зло. А всякие полутона не для него. Работоспособность сразу падает до критического уровня, и организм, игнорируя команды хозяина, начинает настраиваться на непозволительный лирический лад. А тут еще предстоит дорога. Да не триста километров, как утверждала вчера Белоснежка, а все триста восемьдесят. Это, между прочим, три часа за рулем, не считая времени, которое потребуется, чтобы выехать из города. Сейчас уже одиннадцатый час, значит, до родового гнезда они доберутся в лучшем случае часам к трем дня. Если накинуть еще пару часов на осмотр дома и отдых, то получится, что выезжать обратно придется ближе к вечеру, а вечером в Москве час пик – это всем известно. Выходит, день, по-любому, можно считать убитым. И еще хорошо, если им удастся хоть что-нибудь отыскать в той дыре, которую – Сабурин был в этом абсолютно уверен – представляет собой деревенька Зябровка. А то ведь вполне может статься, что смотаются они впустую, только бензин сожгут и драгоценное время потеряют.