Чин освящения совершает митрополит Киприан с епископами и духовенством. Собор заполнен знатными богомольцами. Всюду кафтаны из цветных заморских тканей, на боярах – шелка и парча с мехами, на площади люди – в домотканых холстах, не редкость здесь кафтаны и монашеские рясы.

В соборе от множества горящих свечей и лампад жарко. Оплывают свечи в паникадиле, висящем над горним местом, на котором стоит в кольце духовенства митрополит. Тяжелая парча на ризах. Огни свечей высекают искры в алмазах епископских митр. Низко над молящимися стелется пеленой сизый туман ладанного дыма.

На красном ковре перед амвоном – великий князь Василий с женой Софьей. Литовская княжна на московских хлебах раздобрела, утратив свое изящество. По правую руку от князя – его матушка. Рядом с ней два младших сына – Юрий Звенигородский и Андрей Можайский.

Андрей, самый младший, по осанке дороден, уродился телом в отца, хотя в его волосах медного цвета даже больше, чем у Василия. Андрей по характеру покладист. Его удел – заслон Москвы с запада. Настолько почтителен к Москве и брату, что в своем уделе на чеканенных с его именем деньгах велит на обратной стороне монеты выбивать московский герб – ездецавсадника на коне с мечом и копьем. Можайский князь знает о неприязни Юрия к Василию, но молчит. Молчит, так как знает, что Юрия словом не вразумишь на доброе отношение к старшему брату. Андрей вместе со всеми не отводит глаз от необычного иконостаса с красочными иконами.

Тучный протодиакон выпевает густым басом возгласы ектении, и от каждого сказанного им слова в ушах молящихся несмолкаемый звон.

Феофан Грек стоит на правом клиросе, но рядом с ним нет ни Прохора, ни Андрея Рублева. Они пришли вместе с князем Василием, но не осмелились стоять у всех на виду, – стоят в тени, прижатые к стене парчовыми тушами бояр и купцов.

Андрею видна только часть иконостаса, и он не отводит от нее восторженного взгляда и словно заново видит все, что было пережито за те месяцы, когда он украшал собор росписью и иконами. Андрею известно, что в Москве уже давно у всех на устах его имя и имя Прохора, и говорят люди о них как об украсителях собора, упоминая вровень с именем Феофана Грека. Рядом с Андреем стоит Даниил Черный, видя волнение друга, и сам задыхается от волнения.

Всюду огни свечей и лампад, а от них живые искры радости в глазах молящихся.

Встряхивая головой, крестится князь Василий, всякое его движение повторяют ближние бояре и воеводы, среди которых и серпуховской князь Владимир.

Василий доволен, видя восторг в глазах жены и слезы умиления на глазах матери. Рад Василий и тому, что брат Андрей с нескрываемым изумлением смотрит на иконостас. Но холодок в глазах Юрия видит Василий, памятный ему с детства холодок, появлявшийся, когда брата одолевала зависть.

Василию известно, что Юрий своему сыну тоже внушает нелюбовь к московскому дяде. А гордыню брата заботливо пестует его жена Марфа, греховно красивая и властная женщина, ненавидящая Москву только за то, что не она в ней хозяйка. На освящение собора с мужем не приехала, сослалась на хворость. Доносят Василию обо всем, что творится в Звенигороде, но сегодня у него нет обиды на брата. Сегодня он доволен, что осуществил заветное желание, оставил в Москве о себе память – новый собор.

Неожиданно в соборе ожила тревога, с паперти донеслись истошные выкрики:

– Допустите меня! Допустите грешного! Матерь Божья велит!

Озираясь, зашевелились парчовые туши. Испуг на лицах митрополита и епископов; вспотели боярские лица, начал покашливать князь Василий.

Расталкивая тесные ряды молящихся, звеня веригами, в собор протискивался юродивый, старец Астий, в лохмотьях на исхудалом теле. Тыча бояр деревянным посохом, увенчанным черепом ворона, он, пробившись к духовенству, растерянно спрашивал:

– Где он? Где хоронится? Слава ему! Слава!

Увидев наконец возле стены Андрея Рублева, Астий, заливчато засмеявшись, кинулся к нему, упав перед ним на колени.

– Нашел тебя! Нашел тебя к своей радости! Велела мне Матерь Божья преклонить перед тобой колени и лбом подолбить землю за лики ее, сотворенные тобой в сем храме.

Встав, юродивый хрипло кричал:

– Все кланяйтесь ему, рабу Божью Андрею! Все на колени перед ним, и ты, князь Василий, со всеми не бойся колени ушибить!

Юродивый еще продолжал кричать, но сильные руки воевод и бояр вывели его из собора, где снова гремел голос протодиакона и пел хор.

Андрей, бледный, стоял с плотно прикрытыми глазами, а из-под ресниц просачивались слезы и текли по щекам…

Дремучие, заповедные леса, даже не везде зверем топтанные. Они настойчиво, со всех сторон, подступают к удельному Звенигороду, хоронят в себе его слободы и посады.

В Звенигороде княжеское гнездо зовут Городком. Так пожелала княгиня Марфа Ермолаевна. Во многом не перечит ей князь Юрий, хотя своей горделивостью и заносчивостью отстал от жены всего на полшага.