– Почему ты так думаешь? – Как ни странно, он не стал возмущаться, не стал бестолково, хаотично оправдываться.

Элизабет помолчала с минуту.

– Ну как же… – она снова помолчала. – Ты все получил от нее, а потом она больше была тебе не нужна.

Он не сказал ни слова, теперь они молчали вдвоем.

– Она вышла за тебя замуж и погибла через каких-нибудь три-четыре месяца. А ты получил право остаться и жить здесь, в стране. Ты получил дом и деньги, ты ведь теперь законный вдовец, законный обладатель всего. Зачем тебе нужна мама? Нет, она стала не нужна.

Первый раз с момента Дининой смерти Элизабет могла четко думать, и чем четче она думала, тем проще и понятнее все становилось. Странно, но она совсем его не боялась. Хотя, если он убил маму… А вдруг он вообще маньяк? Но она не боялась. Не оттого ли, что чувствовала над ним власть, чувствовала, что он зависит от нее, что не посмеет сделать ничего плохого? Никогда.

– То же самое говорил и Крэнтон. Смешно, правда, – слово в слово. – Теперь его голос звучал серьезно, ни искусственных, притворных чувств, ни даже желания убедить, доказать. Он казался пустым, в том смысле, что был наполнен только простыми словами без каких-либо эмоциональных, требующих сопереживания оттенков.

Вдруг возникла потребность заглянуть в его лицо, в глаза, убедиться, что и они потеряли двойственность, лживую, напускную чувственность, и Элизабет оторвалась от пятна рассвета в окне, повернула голову. Но и Влэда, похоже, заворожил рассвет – он тоже лежал на спине и тоже смотрел в окно, и она разглядела лишь профиль, резкий, будто вырубленный острым резцом.

– Словно вы сговорились, словно заучили один и тот же текст. Крэнтон тоже говорил и про дом, и про деньги, и про возможность жить здесь. Но потом понял, что ошибается. Даже если рассуждать цинично, я мог получать удовольствие не только от того, что мне дала Дина, от этого пресловутого дома, пресловутых денег, но и от нее самой. Зачем мне убивать ее? Я любил ее, любил каждую секунду, проведенную с ней. Она была красива, добра, нежна. Она была превосходна во всем. Зачем?

Влэд снова замолчал, как бы ожидая ответа, но так и не дождался.

– Вот Крэнтон и поверил мне. Он согласился со мной.

– Он не знает еще об одной причине, – пожала плечами Элизабет. Этот рассвет оказался слишком туманным, слишком расплывчатым, в нем невозможно было выделить детали.

– О какой? – не понял Влэд. Или сделал вид, что не понял.

– Он не знал обо мне, – растягивая слова, будто сама не была уверена, проговорила Элизабет.

Он все же добился своего, этот рассвет, все же заворожил ее, она уже не могла отвести от него глаз. Да и не хотела. Только спокойно смотреть, спокойно думать, произносить спокойные, взвешенные слова.

– Зачем тебе была нужна мама, если есть я? Ты убил ее, чтобы остаться со мной. Чтобы спать со мной. Пока она была рядом, она бы тебе не позволила. А так видишь, как получилось… – Она помедлила, не зная, как продолжить. – Видишь, теперь ты спишь со мной.

– Но я же не знал, – слова будто выдавливались из него, медленно, с натугой. – Я же не знал, что так получится.

– Ты не знал? – не поверила Элизабет. – Ты все знал.

– Но ты же сама, первая… – Опять пауза. – Ты сама пришла ко мне. Ты сама все сделала. Я бы никогда не посмел…

Элизабет снова пожала плечами. Там, за окном, рассвет был намного ярче, чем здесь, в комнате, хотя и более неразборчивый, туманный.

– Ты все знал, – повторила она. – По-другому и быть не могло.

Она ждала, что он начнет отрицать, оправдываться, что он повернется к ней, попытается растопить, рассеять ее подозрения своим пропитанным влагой, мольбой, преданностью взглядом. Но она ошиблась.

– Ну и что, ты теперь пойдешь и расскажешь Крэнтону? – проговорил Влэд, тоже не отрываясь от окна.

Странно, но о том, чтобы пойти к Крэнтону, Элизабет не думала. Получалось, что он сам сейчас подсказал ей.

– Не знаю, – ответила Элизабет. Она и в самом деле не знала.

Теперь они молчали оба, долго, но молчание не угнетало. Рассвет, похоже, захватил и подавил их. Они лежали и совсем не касались друг друга.

– Там у них многое не сходится. Улики. Они проверяли. Тот, кто убил Дину, должен был провести с ней много времени, много часов. Там все сложно. А я никогда не уезжал больше чем на два часа. Они проверяли. Да и многое другое не сходится.

Ничего этого Элизабет не знала. Да и не хотела знать.

– Может быть, у тебя есть сообщник, – предположила она, но не настойчиво – так, на всякий случай.

– Откуда у меня сообщник? – теперь уже он пожал плечами. Элизабет поняла это по шороху подушки.

– Кто знает, – ответила она, чтобы что-то ответить. Больше ей нечего было сказать, и она ничего не сказала.

А потом, когда рассвет окончательно растворил ее в себе, когда уже ничего не имело значения, кроме одного, она все же приподнялась на локте и все же заглянула ему в глаза. Она нашла в них все, что ожидала, – и печаль, и мольбу, и преданность. Какую-то животную, собачью, безусловную, которая ничего не умела, кроме одного – любить ее.