Шрифт:
– Что стал, как пень! – прикрикнул Шуба. – Стынет железо… куй! Потом обо всем перетолкуем! Куй же, а то я совсем из сил выбился.
Шуба выглядел помолодевшим, повеселевшим, даже как будто выше ростом, и от того, как он суетливо двигался от горнила к мехам и от мехов к наковальне, казался немножко чужим, непохожим на себя.
Доброгаст взял в руки молот, размахнулся… Кольнуло в плечо, ничего! Ударил с какой-то злобной радостью, всю душу вложил в этот удар. И он прозвучал так звонко, так весело отозвались ему родные окрестности, столько горячих искр брызнуло из-под молота, что льдинка в груди стала таять, таять… Закипела скорая работа.
– Куй, отрок, – приказывал Шуба.
«А-ах» – шлепалась кувалда. Дробно стучал молоток, и снова валилась кувалда на раскаленное железо. Два молотка как будто разговаривали между собой.
Доброгаст слеп от сияния искр и ничего не видел, кроме раскаленного металла. Его надо было бить, скручивать, вколачивать в него лютую ненависть, свою жилистую силу смерда. Доброгасту казалось, что это уже не он кует, а кто-то другой, могучий, гордый своею силой, тот, который перекует все несчастья, какие бы ни встали на пути. В грудь вошла светлая, удивительно разумная радость, вошла надолго, навсегда и не только потому, что он, с детства привыкший к труду, истосковался по нему, но еще и потому, что на наковальне рождался, принимал очертания большой тяжелый меч, точное подобие меча, висевшего у него на бедре.
Прилипла к спине косоворотка, растрепались волосы, набухли на руках вены и болела зажившая было рана.
– Дуй, отрок! – приказывал старик, и черное тело мехов начинало равномерно дышать, отбрасывая струйки ржавой пыли.
Горнило гудело, обдавало жаром, от которого закипала кровь, и нужно было бить и бить молотом, чтобы унять ее стремительный бег. С каждым ударом лезвие меча на наковальне становилось тоньше, тверже, прочнее.
– Простыло! – зло кричал Шуба на внука. – Бей чаще, куй!
Доброгаст побледнел и закусил губы от боли.
– Куй!
С остервенением взлетала кувалда.
– Куй!
Старик был неузнаваем. И следа не осталось в нем от того Шубы, который уже много лет резал доски, дружил на дереве зверей с птицами. Доброгаст даже побаивался его, как колдуна, такая таинственная сила светилась в старческих глазах.
– Готово! – бросил наконец Шуба и повалился на лавку.
Лицо его сразу осунулось, заострилось и побледнело, на висках колотились синие жилки.
– Печенеги… кругом… как мухи, – задыхаясь, говорил Шуба, лежа на лавке, – нет от них пощады… много крови выточили… половину села вырезали… трудно нам.
Щеки деда ввалились, заострился нос, в груди хрипело.
– Может, водицей опрыснуть тебя? – забеспокоился Доброгаст.
– Нет… не нужно… двадцать дней кую… втянулся. Железо плохое, проржавленное… десятки раз проковываю жгуты… скрепляю полосами, снова проковываю… Мне помогают… Не один я… Ну, а ты как? Чего молчишь? Не отдышишься? Князя-то видел? Добрый он, князь?
Доброгаст утвердительно кивнул головой.
– Ты бы ему сказал: нехорошо, мол, князь, кинул Русскую землю…
Старик тяжело дышал и, двигая острым кадыком, глотал слюну, смачивая пересохшее горло.
– Теперь в поле не выйдешь – печенеги. У меня там на примете одна травка… Самую глубокую рану в пять дней заживляет! Нет больше другой такой травы! Что твоя болотная сушеница! Семена бы собрать…
За дверью послышались шаги. К кузнице подходили человек десять смердов. Каждый из них нес кто лопату, кто лом, оторванные от дверей петли, сковороды, лемех плуга. У дверей смерды остановились, свалили все в кучу, вошли, хмурые, лохматые, заняли всю кузницу.
– Добро здравствовать, Шуба!
Сняв шапки, низко поклонились.
– Здравствуйте, люди, – отвечал тот, вставая и также почтительно кланяясь.
– Мы пришли за оружием, Шуба!
– Берите, берите все! – заторопился старик, сдергивая рогожу с груды выкованных топоров, наконечников копий и рогатин.
Смерды узнали Доброгаста, оживились, стали расспрашивать его: где теперь князь-батюшка Святослав, правда ли, что Киев осадили печенеги и есть ли там войско. Доброгаст отвечал охотно, он чувствовал себя с ними легко, просто.
– Вот что, Доброгаст… – обратился к нему Глеб – благообразный смерд со спокойными светлыми глазами, – ты, поди, не одну рубаху кольчугой истер… мы тебя будем просить принять над нами начало, как двинемся в Киев.
– Зачем же в Киев? – спросил Доброгаст.
– Нет наших сил противостоять степнякам. Много их, больно много, – отвечал товарищ Глеба, седовласый, с бородой до пупа, – из других сел уже ушли, кинули все, и мы кинем.
Заговорили все сразу, перебивая друг друга:
– В един кулак соберемся!