Но люди никак не отозвались на его слова, молча стояли, тупо пережевывая кто ремешок, кто клочок овчины, чтобы вызвать слюну, обмануть себя, успокоить боли в животе.

– От хакана Курея заброшена со стрелой грамота, вот она, – взмахнул вельможа пергаменом и стал читать: «Я, всемогущий хакан и повелитель степей, вместе со своим коленом Воротолмат и коленом Кварципур, воюющий и попирающий многие народы, говорю вам: спасения нет, разве обратитесь в птиц и подниметесь к небу или станете ползучими змеями и скроетесь в расщелинах, или обернетесь рыбами и уплывете Днепром. Солнце еще два раза уйдет за Угорскую гору, и всемогущий хакан возьмет Куяву приступом, предаст ее огню, а жителей нещадной секанке…»

Люди оставались безмолвными, слышалось только одно тяжелое дыхание. Блуд обвел всех помутневшим взором:

– Кияне! Нет больше никаких сил, Самвата обескровлена… пришла наша сме-е-р-тушка! – завопил он. – Не кушать нам хлеба, не пить воды. Птицы расклюют наши глаза, как на кустах ежевику.

Блуд неожиданно пошатнулся, словно его сразили собственные слова, и стал падать. Его подхватил Ратибор Одежка.

– Хлеба хочу! Хлеба! – дрыгнул ногами в сафьяновых сапогах боярин. В уголках его рта показалась пена. – Хлеба! – в исступлении кричал он.

– Откроем ворота, – подхватил Ратибор Одежка, – похороним мечи, уплатим дань! Мы, бояре, уплатим большую часть!

Заколебались киевляне, задрожали телами:

– Открывай-ть! Открывай-ть!

– Где ключи от ворот, у кого?

– Вот они, вот! – торжествующе откликнулся Ратибор. – Идемте, люди, откроем ворота!

Доброгаст одним прыжком очутился подле него, схватил за плечо:

– Отдай ключи, боярин!

– Пошел прочь, зарублю!

– Говорю тебе – отдай подобру-поздорову!

– Люди, что вы смотрите? – закричал истошным голосом Блуд. – Бейте Доброгаста. Из-за него все несчастья!

– Не верим! Не верим! Лжешь, боярин. Доброгаст наш! – послышались отдельные выкрики. – Ключи!

– Вот тебе, – поднимая меч, ответил Ратибор, – я давно хочу сквитаться с тобой!

Доброгаст споткнулся или кто из именитых подставил ему ногу…

– А-а! – вскрикнула толпа.

– Уйди, Доброгаст! Мы тебя любим, но дело Самваты кончено! Мы откроем ворота! Слышишь? Не вздумай мешать нам!

Доброгаст собрал все свои силы, рванулся, толкнул одного, сбил с ног другого, седого, борода с подпалинами, обнажил меч. Началась давка, люди раздались, образовав круг.

Ратибор насмешливо позванивал ключами. Стали рубиться зло, грубо, пренебрегая опасностью; задыхались оттого, что не хватало сил. Долгое время никто не знал, на чьей стороне перевес, только мечи скрежетали и пот орошал землю.

– Боги рассудят! Боги рассудят! – кричал народ.

Сошлись, схватились за руки, стали гнуть один другого к земле, глядя в глаза, ломали кости. Одежка вдруг пнул ногой Доброгаста, тот опрокинулся на спину, но меча не выпустил. На Ратибора набросились люди, оттащили:

– Лежачего не бьют!

Кривясь от боли, Доброгаст поднялся – в лице ни кровинки.

Снова скрестили мечи, высекли искры. Рубились долго, уже невмоготу стало, когда Одежка неловко повернулся, отбрасывая за плечо корзно, и Доброгаст нанес удар… Народ смирился, значит, правда была на стороне Доброгаста. Он вырвал из холодеющей руки Ратибора ключи и поднялся на пень. Бились в измученном мозгу мысли, как струи в роднике. Видел перед собой грязно-серые, зеленоватые лица, застывшие лица-маски.

– Нет, Самвата не обескровлена!.. Вот она кровь! – показал он рану на левой руке, чуть выше локтя, которой и не ощутил в пылу схватки. – Вам, бояре, невтерпеж, а мы привычны к голоду, мы стерпим. Подохнем все, а ворот не откроем. Но, даю в заклад голову, – Святослав уже в пути и будет здесь не сегодня-завтра… На левой стороне Днепра – воевода Претич! Кто пойдет к Претичу и скажет: если не подступите завтра к городу, предадимся печенегам. Кто пойдет?

– Я пойду, – отозвался кто-то из толпы, и перед народом предстал гусляр Будимир – все тот же, маленький, щуплый, облезлые гусельки за спиной.

– Иди! – могучим выдохом произнесли воспрянувшие духом киевляне.

На Самвате было жутко-тихо. Будимир прошел вдоль всей ее длины; во многих местах полуразрушенная, израненная, с осевшими городнями, она медленно умирала. От каменной ее груди отваливались целые глыбы, выпадали; два или три пролома были наспех завалены бревнами и при новом приступе грозили сослужить предательскую службу. Защитники Самваты, потерявшие силу, пухнущие от голода, лежали вдоль стен у сложенного грудами, раскаленного на солнце оружия. Широкие топоры, оберемки сулиц, протазаны, крючья, косы, луки с обтрепанными тетивами, рогатины, утыканные стальными колючками булавы.