Шрифт:
В руках Ольги чуть заметно дрожал лист пергамена, исписанного красными чернилами, и раскачивалась восковая печать на шнуре. Княгиня медленно, вдумываясь в каждое слово, читала: «… Здесь середина земли моей, сюда стекаются все блага: из греческой земли – золото, паволоки, вина, различные плоды, из Чехии и из Венгрии серебро и кони, из Руси же меха и воск, мед и рабы…»
– Язычник! – неожиданно оборвав чтение, возмутилась княгиня. – Что надумал, нечестивец. Где середину земли отыскал!
Потрясла грамотой перед самым носом сотского, хотела что-то добавить, но не нашла слов и снова углубилась в чтение.
– Ты ступай, – пробормотала она, – будешь нужен – кликну.
Сотский низко поклонился, попятился и, повернувшись на каблуках, носом к носу столкнулся с Блудом.
– Э! – только и смог произнести тот, узнав Доброгаста.
Екнуло сердце у Доброгаста, но вида не подал – встретился глазами с вельможей.
– Пристегнул воротник парчовый, холоп? Сапоги надел красные, гусь лапчатый, свинья с серьгою в ноздре! – зашипел Блуд.
– Мы с тобой рассчитаемся, – спокойно сказал Доброгаст, – отдам тебе своего коня и задаток верну.
– У тебя ничего своего нет, – шипел Блуд, – ничего… понял? Ты – раб!.. Мой раб!
– Подвинься, боярин, – повернул крутое плечо Доброгаст, – не стой на дороге!
Кровь бросилась в лицо, задрожали губы.
– Нишкни, ты, – загородил дорогу вельможа. Резко сменил тон, заулыбался жабьей улыбкой, – шучу я… что было, то сплыло. Где же волки? В лес ушли. Где же лес? Черви выточили. Где же черви? Птицы склевали… Так-то… Ты мне нужен, слышишь?! Подожди в сенях.
Блуд потер руки, пригладил бороденку и пропустил Доброгаста в дверь.
– Слыхал, думный боярин? – встретила вопросом Ольга. – Пишет – хочу остаться в Переяславце, мир-де заключен, потолкую еще с уграми, соберу силы и пойду на Царьград… А то, что по всей земле печенеги рыщут, аки волки, посевы потравляют, села жгут – ему не вздохнется. А то, что я больна и нет князя на Руси, – ему не вздохнется. «…буду на Дунае сидеть!» Говорила– не возьмешь того мечом, что крестом добывается, нет! Креститься не хочет… святую веру принять не хочет да еще и кощунствует: «Не поклонюсь деревянной корсте [37] и мертвецу в ней…» Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, прости мя грешную, – закрестилась Ольга.
37
Корста – гроб.
Поправив повойник на голове, продолжала:
– Вера его… тьфу… идолы железные, бессмысленные… Ну, что они значат – жалкие боги, дикие, грубые? Что они дают душе и уму? А вот ежели Ветхий и Новый Заветы войдут в кровь нашу, мы поравняемся с Царьградом! Мы будем всесильны, ибо люд наш станет смиренен и легко будет володеть им… Нет власти аще не от Бога. О, если бы дал мне Господь силы подняться с этого ложа… тлением веет от него… Я поняла ныне, дошла умом своим, Блуд, что не меч, но крест надо вознести над Русью. И что значит бренная жизнь по сравнению с раем небесным?
Ольга подняла двуперстие. Что-то жуткое было во всей ее высохшей фигуре, в напряженной, костлявой руке.
– Замирятся тогда древляне и другие племена, – продолжала она, – признают над собой власть киевского князя – наместника Бога на земле. Не мечом, не мечом – крестом надо! А князь этого не разумеет, ведь потому-то и коломутно на Руси, потому-то и явился сюда этот добытчик… Где он? Почему не бьет челом?
– О ком, матушка, изволишь говорить? – притворился непонимающим Блуд.
– Ты знаешь о ком!.. Что ему нужно здесь, в Киеве?
– Э…хе…хе, – потер свои, удивительно не идущие ко всему его ожиревшему телу, крепкие, волосатые руки вельможа.
Закатный луч на минуту пробился сквозь узорчатое окно, осветил сухое, властное лицо княгини, пошарил в складках медвежьей полости и пропал. В покоях от этого стало еще пустынней, еще сумрачней.
– А вот я велю нынче схватить добытчика, распять его на санях и возить по Киеву.
Ольга медленно перекрестилась.
– Великая княгиня забывает, что он явился в Киев не верхом на козе, а в железной грозе, – ответил Блуд, ласково склонив голову набок. – Мои люди донесли: в начале лета он бродил за Днепром в степи, аки пес бродячий, аки волк голодный – витязь-изгой. Вынюхивал, оборотень, тропки, в Киев ведущие, говорил с печенегами и любечанским воеводой, потом вернулся в Искоростень. Подбивал восстать Древлянскую землю.
– Не знаю никакой Древлянской земли, вельможа! – зло перебила Ольга. – Есть Русская земля!
Ольга ударила в медную доску – било. Дребезжащий звук заныл, повисел в воздухе и медленно растаял. Вошел клещеногий огнищанин.
– Где Судислава?
– Помилуй ее, матушка, – загремел тот, – как появился здесь пустоглазый, не узнать ее. Знай краснеет маковым цветом, так расцвела, так расцвела… и впрямь папоротница купальская.
– Почади ладаном да ступай, – оборвала его Ольга.
Сумеречные тени выплыли из углов, заструились, свет лампады стал ярче, затеплилась кругом бронза и позолота. Вытянутая тень княгини легла на ковер, рядом с диковинными птицами.