— О, конечно, — пробормотал король.

Его снова одолели сомнения. Трина добра; не принимает ли он ее сочувствие и жалость к нему за интерес и симпатию? Что ж если он решил сделать ей предложение, не обязательно говорить об этом немедленно. Можно подождать… хотя бы до завтра.

Они отпустили двуколку на окраине Бедельти. Дальше вела узкая дорожка, которая быстро превратилась в тропинку. Здесь жили бедняки. Король терялся в догадках, куда и зачем его ведет Трина, пока они не оказались перед неказистым домишкой, дальше которого жилых строений уже не было. Орвель однажды бывал в этом доме и помнил, кто здесь живет. Знает ли Трина, куда они пришли? Девушка выглядела уверенной, выбирая дорогу, но ведь она не островитянка, могла и ошибиться.

На пороге хижины король задержал девушку:

— Трина… Сударыня, вам лучше этого не видеть. Слишком тяжелое зрелище.

Глаза Трины сердито сверкнули:

— Я знаю, куда иду, Орвель. Я нужна здесь. Если хотите помочь, пойдемте вместе.

Король молча переступил порог.

Бесполезно повторять, что проклятия бывают разными, пока не увидишь сам, воочию. Когда Орвель дор Тарсинг стал регентом при дважды проклятом короле Инвойде, ему пришлось посмотреть на весь спектр несчастных, спасающихся на архипелаге Трех ветров от злой магии. Тогда он и побывал в этой хижине, хозяйку которой звали, кажется… да, точно, бедняжку звали Агнельдой.

В магическом поле Агнельда умирала от удушья. Умирала, но не могла умереть.

Женщина задыхалась, хрипела, глаза ее вылезали из орбит, она бессмысленно хваталась пальцами за горло, испускала последний вздох… и все начиналось сначала. Каждый миг действия магии был для нее пыткой. Праздник смены сезонов — сутки истязаний. И через полгода — снова. Но полгода она жила нормальной жизнью, тогда как на континенте Агнельда, вероятно, уже сошла бы с ума или покончила с собой. Быть может, великие маги могли бы создать амулеты, облегчающие ее страдания… за очень большие деньги, которых у женщины не было. И то маловероятно. Ее проклятие было сильным. Жизнь на архипелаге стала для Агнельды спасением, как и для многих проклятых.

Трина подошла к кровати, на которой хрипела несчастная, и взяла ее руку.

— Потерпите, — сказала она с искренним сочувствием. — Это чудовищно больно, но боль пройдет. Она пройдет.

Орвель засомневался было, подходить ли ему ближе. Не напугает ли бедную Агнельду огромный зверь? Затем Тарсинг подумал, что нет, не напугает. Она поймет, что пришел собрат по несчастью. Ссутулившись, чтобы не задевать потолок, король пересек комнату и склонился над постелью умирающей.

— Держитесь, Агнельда, — сказал он, по возможности смягчив свой грубый звериный голос.

К его изумлению, женщина улыбнулась. Гримаса выглядела жутко, но это, несомненно, была улыбка. Агнельда даже сумела выкашлять что-то вроде «да».

Трина выпрямилась.

— Можем идти, — шепнула она.

После визита к Агнельде они, не сговариваясь, повернули вниз, к гавани, и некоторое время шли молча. Незаданные вопросы и все те слова, которые Орвель хотел сказать Трине, клубились у него в голове бестолковым облаком, и непонятно было, что же из этого произнести вслух.

— Трина, — наконец решился он, — не покидайте меня, пожалуйста. Никогда не покидайте меня!

— Хорошо, — улыбнулась девушка.

Набережная была заполнена народом. Хотя гуляющих было много, король с неудовольствием обнаружил, что его узнают. Здесь в ожидании вечернего представления на воде собрались зеваки, падкие на зрелища. Раз уж его хрупкое инкогнито рассыпалось, Орвель воспользовался королевской привилегией и занял самое удобное место — на обзорной площадке с балюстрадой, где лишь позавчера он беседовал с Гайсом Гебертом в ожидании прибытия «Гордости Севера».

Сегодня было гораздо теплее, чем тогда. Не по-летнему жарко, а просто тепло. Не дул пронизывающий Ноорзвей, и лиловая вода в заливе казалась отлитой из стекла. Шхуны застыли, словно вплавившись в нее навсегда. Солнце давно ушло за спину Золотого острова и теперь где-то там, далеко на западе, закатывалось за горизонт. Скалы Рысь и Волк превратились в темные силуэты, лишь далеко вверху зубцы Короны еще горели золотом, но постепенно погасли и они. Чернильные сумерки потекли с востока, и в этот миг ожил корабль, неподвижной громадой стоявший у дальнего причала.

Не нарушая безупречной глади вод, огромный трехмачтовый фрегат призраком скользнул на середину залива и замер. На самой верхушке его грот-мачты появился слабенький огонек. Он вспыхивал и гас, разгораясь все сильнее, и в миг очередной вспышки взорвался, рассыпался искрами. Такие же огоньки замерцали на клотиках фока и бизани, перепорхнули на такелаж и рангоут, обозначили контур судна. Когда мачты засияли голубоватым пламенем, стало заметно, как истрепаны паруса. Призрачный корабль плавно двинулся к берегу, и толпа дружно ахнула, однако на полпути фрегат выполнил изящный разворот. Дырявые паруса наполнились ветром при полном штиле — они ловили не ветер, а магию.

— Иногда мне хочется уплыть с капитаном Атеном, — пробормотал Орвель, скорее себе самому, но Трина услышала.

— Я знаю, — просто сказала она.

Йемителми не стал маскироваться. Он попросту накинул капюшон плаща. Взятые им из служебного арсенала амулеты добавляли неприметности. Всякий, кому королевский почтальон нынче попался бы на глаза, скользнул бы по нему равнодушным взглядом и тотчас позабыл. Однако Йемителми выбрал такую дорогу, что никто ему и не встретился. Да и время способствовало. Поздний вечер превратился в раннюю ночь. На восточной стороне острова шумел, манил огнями, праздновал хмельной и веселый Бедельти. Здесь, на западной, было темно и безлюдно.