Спустившись без фонаря по рискованно крутой тропинке, Йеми оказался над обрывом. Он быстро разделся. Снял и все амулеты — кроме того, который хранил его от холода. Прислушался. И, сильно оттолкнувшись, прыгнул со скалы в море.

Здесь было глубоко. Королевский почтальон вынырнул, выровнял дыхание и поплыл вдоль каменной стенки, касаясь ее левой рукой. Вскоре рука встретила пустоту. Грот. Если бы не амулет, здесь свело бы ноги — из глубины камня вытекал ледяной ручей. Йемителми заплыл в грот. Дно постепенно поднималось. Он уже задевал коленями каменное ложе, но продолжал плыть — здесь все равно не хватало места подняться в полный рост. Было совершенно темно. Слабые шлепки ладоней по воде отдавались гулким эхом.

Йеми доплыл туда, где его ждала лодка. Нашел ее на ощупь, ухватился за борт и потянул на себя, собираясь отвязать.

Лодка оказалась неожиданно тяжелой. Он не успел даже удивиться, не то что атаковать.

— Не беспокойся, мальчик, — прошелестел старческий голос, невесомый, как сухая змеиная чешуя. — Тебе не нужно плыть за мной на Тюремный остров. Я уже здесь.

Руде Хунд, обессиленный, валялся на каменной лежанке, и когда дверь в келью открылась, он даже не повернул головы. Последние двадцать часов выбили из него все предыдущие представления о жизни. Он твердо знал, что магии можно противостоять только магией, но его знание сломалось о невозмутимость монахов и рассыпалось в пыль. Спокойные улыбчивые твари в человеческом обличье наглядно показали ему, что магия против них бессильна. В схватках с монахами его умения, его талант раз за разом оборачивались ничем. А они не творили заклинаний, не применяли известных ему магических приемов. Но столько раз, сколько Хунд лез в драку, монахи брали верх над ним. Северянин больше не знал, что ему делать.

Трое вошли в келью и остановились над ним.

— Вставай.

Хунду было все равно. Он чувствовал такое равнодушие, какого прежде не мог и представить. Ему было наплевать на мир, а главное — на себя. Он встал.

— Хорошо, — сказал старший из троих. — Я вижу, наконец ты готов. Пойдем.

Готов к чему? Неважно. Если его хотят принести в жертву — пусть. Руде Хунд больше не видел причин сопротивляться. Он поплелся следом за позвавшим его монахом, как смертельно уставший пес.

Коридор разветвлялся. Предыдущие разы, когда его выводили из кельи, они сворачивали налево — к лестнице, ведущей в подземелья, или направо — во внутренний дворик. На этот раз монахи двинулись прямо. Хунд отметил это обстоятельство как нечто незначащее. В этом новом мире не было ничего значащего. Лишь пустые оболочки вещей и деяний, которые прежде казались наполненными смыслом. Но смысл исчез. А может, его и не было никогда.

Длинный сводчатый ход привел их к высокой дубовой двери. Двое монахов с усилием отворили ее.

— Ступай, — велел старший.

Хунд перешагнул порог.

Видимо, это была главная зала монастыря. Во всяком случае, помещение было огромным. Стены терялись в полумраке. Ряды скамеек наклонно уходили вверх. Здесь, пожалуй, могли бы разместиться и две тысячи человек, а не две сотни, как сейчас. Заняты были лишь нижние ряды.

Полукруглая площадка, служившая чем-то вроде сцены, была ярко освещена керосиновыми светильниками. Провожатые вытолкнули Хунда на свет. — Проморгавшись от слез, он обнаружил, что вместе с ним на площадке стоят трое монахов, но вовсе не те, которые его привели.

Обычной одеждой в обители, как Хунд успел заметить, были простые холщовые штаны и такая же рубаха, крашенные в бурый цвет. На этих была такая же одежда, но некрашеная, светлая. Да и держались они властно — начальство, значит. Как это у них называется? Настоятель и… священники, надо полагать. Иеромонахи.

— Радость у нас, братья и сестры, — спокойно и негромко сказал немолодой настоятель. — Новый брат нынче готов присоединиться к нам.

Сестры? Хунд завертел головой, пытаясь определить, кто из одетых в бурые робы братьев на самом деле сестры, но свет слепил глаза, а сидящих в зале было не различить. И тут до него с запозданием дошло, что «новый брат» — это о нем. Стать монахом? Да с чего б это вдруг?! Однако каких-нибудь десять минут назад ему было все равно. Он думал, что идет на смерть, и не волновался. Тогда почему его взволновала мысль оказаться монахом?

Именно потому, что смерть вроде бы отменили. Покойнику все равно, а живому… а живому лишь бы дали время, там уж он разберется. Оживший Хунд стал слушать внимательнее. Как раз вовремя, потому что настоятель обратился к нему.

— Повторяй за мной, человече. Верую…

— Верую, — согласился Хунд.

Он говорил негромко, но монах не сделал замечания.

— …в Бога Нет, и вера моя крепка.

Голос Хунда утонул в коллективном бормотании — все собравшиеся в зале присоединились к нему. Бога Нет? Северянин впервые слышал про такого. Впрочем, он вообще мало знал о богах.

— Незачем придумывать идолищ! — строго возгласил настоятель. — Свято место пусто! Всегда пусто. Воистину пусто.

— Пусто, — подтвердил Хунд.

— Истинно так и да будет так, — завершил настоятель и удовлетворенно выслушал то же самое от Хунда и от зала.

Северянин ждал продолжения, но церемония закончилась.

— Иди, брат, — буднично сказал ему настоятель. — Эй, Наарен, объясни ему, как и что.

— А если я не пойду? — неожиданно для самого себя спросил Хунд.

Немолодой монах усмехнулся.

— Ты теперь пустовер, человече. Тебе отсюда другой дороги нет.

Мусорщики нижнего Бедельти традиционно не любили мусорщиков верхнего Бедельти, считая их лентяями и задаваками, не заслужившими своего счастья. Ну что там убирать наверху, скажите на милость? Ни битых бутылок, ни селедочных голов, ни дохлых кошек. А всю их верхнюю пыль вниз несет! Мусорщики верхнего Бедельти столь же традиционно недолюбливали нижних коллег, полагая их разгильдяями, которые больше шумят, чем работают. Да разве нужна внизу такая тщательность, с которой наверху вычищают щеточкой плитки тротуаров? Шварк-шварк метлой по земле, разгрести грязь по углам, вот и весь труд.