– И все равно, сколько бы я ни думал, не могу понять – какого дьявола вы дали ему так себя поработить? – воскликнул Фабель. – Почему Свенссон, да и вы все испытывали потребность делать то, что вы делали? Что в нашем обществе было настолько ужасно, что казалось допустимым объявить ему войну на истребление?

Менцель ответила не сразу.

– Это все немецкое томление духа, – наконец сказала она. – Запутанность нашей истории. Неясность наших корней и запоздалое национальное объединение. Судорожная попытка определить свое место в мире, где все уже определились. Наш дух ненароком дотомился до нацизма. А потом, после страшной войны, мы шарахнулись к американцам – как нашкодившие дети, которые хотят подольститься к родителям, во всем им подражая. Ну и влетели в махровый капитализм, опопкорнили нашу культуру. А мы, со всем максимализмом юности, кинулись воевать с посредственностью… – Марлис Менцель сделала пауза и закончила с саркастической улыбкой: – И проиграли. Теми средствами, которые мы применяли, и нельзя было выиграть. В итоге посредственность победила. И я не знаю, трагедия это или нормальный ход жизни.

Фабель молча смотрел на свою чашку с чаем. Он тоже не знал, что означает тотальная победа заурядности: чудесно-размеренную сытую жизнь или одуряюще-бессмысленную сытую жизнь…

Его мысль метнулась к следующему важному вопросу.

– Свенссон действительно погиб? – спросил он.

Предполагалось, что Свенссон погиб при покушении на тогдашнего гамбургского первого бургомистра. Завязалась перестрелка с полицией, пуля попала в топливный бак – и автомобиль, в котором находился Свенссон, взорвался и сгорел. Труп не удалось идентифицировать даже по зубам – матерый террорист методично уничтожил все сведения о своем прошлом.

И опять Марлис Менцель ответила не сразу. Она откинулась на спинку стула и, медленно затягиваясь, смотрела на Фабеля долгим, бесцеремонным, оценивающим взглядом.

– Да, герр Фабель. Карл-Ганс умер в том автомобиле. Можете не сомневаться.

Фабель был склонен верить ей.

– Ладно, мне пора в Гамбург, – сказал он. – Извините, что потревожил.

– Вы и свое прошлое потревожили, правда? Мы обе живем в вашем прошлом: и Гизела, и я. Вы ведь и меня едва не прикончили… – После паузы она добавила: – Надеюсь, вы получили то, за чем приехали, герр Фабель?

Фабель улыбнулся и встал.

– Если бы я точно знал, зачем сюда приезжал… Ах да, желаю успеха вашей выставке!

– Хоть что-то за свою жизнь создала. Не век же разрушать… Что ж, неплохой конец жизни: первая и последняя выставка. – Менцель со смешком стряхнула пепел с сигареты в пепельницу.

– Простите, не понял? Что вы имеете в виду?

Марлис Менцель помахала сигаретой в руке.

– У меня рак легких, герр Фабель, – сказала она с горькой усмешкой. – Последняя стадия. Отчасти поэтому меня освободили досрочно. Если вы приехали, чтобы помочь свершиться правосудию, то вот оно вам!

– Мне искренне жаль, – промолвил Фабель. – До свидания, фрау Менцель.

– Прощайте, герр гаупткомиссар.

На обратном пути Фабель позвонил в комиссию по расследованию убийств и попросил Марию собрать всю имеющуюся информацию о Вольфганге Айтеле. Для него никаких новостей не было, и Фабель сказал Марии, что в управлении появится только завтра утром. Затем позвонил Браунеру. Тот доложил, что отпечатки пальцев Шрайбера соответствуют второй, «несвежей», серии отпечатков, найденной в квартире Блюм. Это был тот редкий случай, когда наличие отпечатков пальцев на месте преступления оправдывало подозреваемого: будь Шрайбер убийцей, он постарался бы уничтожить все следы своего пребывания в квартире Ангелики Блюм. Сын Свена отличался предельной тщательностью и на других местах преступления не оставил ни единого следа. Следовательно, вероятность того, что Шрайбер – это Сын Свена, была близка к нулю.

У Фабеля имелось постоянное место в подземном гараже возле дома. Припарковав машину и выйдя из нее, он сладко потянулся и крякнул. И, вдруг ощутив неладное, резко повернулся. Прямо перед ним стояли два высоких мускулистых турка. Его рука метнулась к кобуре.

Турки, улыбаясь, подняли руки. Оба были черноволосыми и похожи, как братья, только у одного – пышные усы.

– Добрый день, герр Фабель, – сказал усатый. – Извините, что напугали вас. Мы к вам с добрыми намерениями. Герр Илмаз хочет поговорить с вами. Прямо сейчас, если вам удобно.

– А если мне прямо сейчас неудобно? – с вызовом сказал Фабель.

Усатый пожал плечами:

– Как угодно. Да только герр Илмаз велел передать – у него есть нечто важное, что поможет вашему расследованию.

– Где он сейчас?

– Мы отвезем вас к нему. Если вы не против.

Улыбчивость турок нисколько не успокаивала Фабеля.

– Ладно, – сказал он, – поехать поеду, но в своем автомобиле. Вы езжайте, а я за вами.

Как только они выехали из гаража, Фабель позвонил Вернеру Мейеру и сказал, что едет на встречу с осведомителем, имени которого и на этот раз не назвал. Вернер предложил послать команду поддержки; Фабель от помощи отказался.

Следуя за машиной турок, Фабель доехал до Харбурга. Там они свернули в район промышленной застройки и подъехали к каким-то складам. Фабель еще раз позвонил Вернеру Мейеру и сообщил, где именно он находится.

– Вы там поосторожней, Йен.

– Если через полчаса я не объявлюсь, – сказал Фабель, – присылайте сюда тяжелую кавалерию.

Фабель защелкнул сотовый телефон и вылез из «БМВ». Усатый турок открыл перед ним дверь склада. Фабель жестом показал: «Только после вас!»

Довольно большое помещение было забито мешками с маркировкой на турецком языке. За столом сидели Илмаз и еще двое мужчин: один – солидный турок, другой – очень худой человек непонятной национальности и неопределенного возраста в истрепанной армейской шинели, по виду наркоман – с ввалившимися глазами и нездорового цвета кожей. Вокруг одной ноздри виднелась корочка запекшейся крови.