— В конце концов, — сказала Ирина Кузина, — нельзя находиться во власти привычек. Не все то, что мы говорили двадцать лет назад, — верно сегодня. Да, мы привыкли, что органы — это плохо. Но, когда живешь в демократической стране, на эти вещи привыкаешь смотреть иначе. Если гражданин не имеет прав, если он винтик государственной машины, ему от всего страшно. А если ты — свободный гражданин, то и сознание у тебя свободное, правовое. Разумеется, в эпоху Сталина органы распоясались — и люди их боялись. Мы, интеллигентные люди, стали употреблять слово «комитетчик» едва ли не как слово «черт». Однако в самой идее защиты государства никакого вреда нет. Демократическое государство должно следить за своей безопасностью.

— Ты правда считаешь так, Ирина? — спросил удивленно Кузин. Не слышал он раньше таких речей от жены.

— Государство должно следить за своей безопасностью, разве нет?

— Ну, если вдуматься… — сказал Кузин.

— Государству столько всего надо обезопасить, — сказала Ирина. — Границы, или реки. Например, — пояснила она, — если есть семья, то мне ее надо защищать.

— Чудная у нас страна, — сказал Струев, — государства почти нет, а государственная безопасность есть.

— Ирина права, — сказал Кузин. — Почему мы должны бояться? Ну да, органы. Да, комитетчики. Да, в правительстве сейчас два или три человека — бывшие сотрудники Комитета госбезопасности. И что же?

— Только то, Борис, что после двадцати лет непрерывных демократических реформ, после воспевания идеалов Открытого общества, после внедрения многопартийной системы, в результате судьбоносных свершений — нами правит госбезопасность. Объясни, умный человек, почему?

— Так уж и правит, — сказала Ирина Кузина, — они сами по себе, а мы сами по себе. Я лично и знать не знаю, кто там сидит в правительстве.

— Правда, странно? — сказал Струев. — Нам советская власть не нравилась, взяли и свергли ее. А потом подумали — и привели на царство органы безопасности. Правда, смешно?

— Смешно, — сказал Кузин. Но улыбка уже сошла с его лица.

— Декабристы для нас образец, понимаю. Они зла никому не сделали, молодцы. Но и опричников они на трон не сажали тоже.

— Верно, — сказал Кузин.

— Ты эти рожи видел? Видел эти маленькие глазки и оттопыренные ушки? Ты заметил — кто пришел нами владеть?

— Заметил, — сказал Кузин.

— Так ты, значит, заметил, что они теперь олицетворяют прогресс и капитал, правда? Теперь комитетчики владеют заводами и полями, они распоряжаются людьми по праву собственности, на основании свободной рыночной экономики.

— Ты меня, что ли, в этом обвиняешь? — сказал Кузин и вдруг почувствовал, что краснеет.

— Органы госбезопасности стали править Россией в результате просветительской деятельности либеральной интеллигенции, — сказал Струев. — Твоей деятельности! Ты их привел к власти, ты — и больше никто. Ты их на трон усадил — и перед ними шутом пляшешь.

— Ну, ты далеко зашел, — сказал Борис Кузин, он побурел лицом и встал со стула, заполнив животом кухонное пространство, а жена Кузина, Ирина Кузина, всплеснула руками.

— Разве не так? — спросил Струев. — Разве их кто-то иной к власти привел, не ты?

— Ты с ума сошел!

— Нисколько. В здравом уме и твердой памяти говорю. Ты всю эту сволочь к власти привел, и я — с тобой вместе. И сделали мы это не случайно, а потому, что это наша интеллигентская работа, так нам, служивым, по роду занятий положено. Мы к ним тянемся, к гэбэшникам, жмемся поближе — они нам сродни. Ты родословную интеллигенции не оттуда ведешь, уважаемый Борис Кириллович. Не от декабристов произошла интеллигенция — а от опричников.

— Стыдно так говорить!

— Тебе рассказать, как дело было?

Семен Струев тоже встал, и они с Кузиным совершенно не оставили на кухне свободного места. Ирина вышла в коридор, а Клауке отодвинулся со своим стулом к стене.

— Слишком много пришлось на долю интеллигенции, — печально сказал Борис Кириллович, — с нас довольно. Интеллигент никому ничего не должен.

— Отчего же? — спросил Струев. — Все вокруг должны, а интеллигент — никому не должен! Вот устроился! Крестьянин сеет хлеб, и ты его ешь, машинист водит поезда, и ты в них катаешься, строитель строит дом, и ты в нем живешь, но почему именно ты ничего для них не делаешь?

— Я работаю! — сказал Кузин гордо, и перст Кузина показал куда-то за пределы кухни, туда, где находился письменный стол.

— Строчишь доклады — и приравниваешь этот труд к вождению поездов?

— Ты издеваешься надо мной? — Давно они не говорили со Струевым, и, наверное, лучше вовсе было не говорить.

— Наследие гуманистов, — сказал Клауке, которому хотелось участвовать в разговоре. Было время, его мнения ждали и спрашивали — а сейчас он ждал, чтобы вставить реплику, — сыграло важную роль в европейской культуре. Интеллигенция продолжила дело гуманистов.