— Нахожу, что это справедливо, — надо успокоиться и терпеть, — решил Кузин.

— Нет, несправедливо. Абстрактный гуманизм бывает — но абстрактной интеллигенции не бывает. Интеллигенция — это собрание образованных людей, которые выполняют в государстве конкретную задачу — совсем не абстрактную.

При слове «абстрактная» взгляд Струева упал на новую книгу Питера Клауке о втором авангарде — немецкий ученый принес книгу в подарок Борису Кирилловичу, сделал нежную надпись на титуле и положил свое произведение на стол. Струев взял книгу и с раздражением бросил на пол. Потом продолжал:

— Не знаю, как устроено у англичан и немцев, а в России интеллигенция потребовалась, чтобы встать между дураком-народом и сволочью-правительством. Народа много в России, а выражать чувства он не обучен — вот интеллигенция и говорила вместо него. Можно сказать, что это — гуманная цель, поскольку народ все же из людей состоит. Интеллигенция рассказывала просвещенному начальству о том, что так бывает, когда кто-то мерзнет, а кто-то мало ест.

Струеву показалось недостаточно того, что он сделал с книгой Клауке, он поэтому пнул книгу ногой и отбросил в угол. Суперобложка разорвалась, и корешок книги отлетел от блока страниц. Немецкий профессор не отреагировал никак, только подался еще дальше к стене.

— Но ведь и интеллигенция тоже из людей состоит! И образование ширится! И все больше людей хотят не в шахте работать, а за столом сидеть. А потом работников умственного труда стало очень много. Они про себя могли подумать, что они тоже народ. И у них возникли их собственные проблемы. Они жили за счет общества, но выражали это общество они — а не те, кто их кормил. Разве мы жили не так, Боря?

Кузин нагнулся за книгой Клауке, демонстративно поднял ее с пола: чужой труд надо уважать. Вот Питер потрудился, второй авангард описал.

— Мы больше не хотели описывать чужие проблемы — у нас есть собственные, куда более серьезные. Нас ведь в правах ущемили, верно? Сталин определил работников умственного труда, как прослойку между классами. Обидно: отчего продукт крестьянина имеет большую ценность? Без хлеба, пожалуй, обойтись можно, а без гуманизма — как обойтись? Сердце и душу питать надо, не так ли? Знаешь ли, с какого времени отсчитывать формирование интеллигенции как класса? В тридцать седьмом году это произошло — когда свою беду интеллигенция выделила из общей беды, вот когда. Что народ сажают в лагеря — хрен с ним, но наших сажают — вот в чем горе.

— Но, Семен, скажи честно: разве это — не так?

— Наверное, если убивают тех, кто может читать и думать, это хуже, чем убивать тех, кто не умеет думать. Наверное, так и надо сказать. Да и потом, какого черта я тут должен перед тобой защищать народ? Терпеть я его не могу, вот что! Плевать я на него хотел! Сгноят их в лагерях, дурней немытых, так бабы новых нарожают — долго ли? А интеллигента беречь надо. Но вот штука: так сказать может любой — кроме самого интеллигента. Ему — так говорить не положено.

— Если он не скажет — кто скажет?

— Никто не скажет, верно. Но в тот момент, когда так скажет он сам, — перестанет быть интеллигентом, только и всего. Потому что задумана была интеллигенция — как адвокат народа. И больше она ни за чем не нужна.

— Почему я должен думать о народе? Я ничего не должен народу, который меня предал.

— Народ тебя предал?

— А кто такой вертухай? Кто конвоир на зоне? Кто в суде сидит? Народ. — И опять мелькнуло таежное видение: синий лес, собаки, ограждения из проволоки. — Народ аплодировал, когда тащили интеллигентов на плаху, народ свистел и улюлюкал, когда нас вели по этапу.

— Обидно, конечно, — сказал Струев, — такие уж они мерзавцы неблагодарные. Но ничего не поделаешь, требуется гадов простить. Есть такие неприятные особенности в нашей профессии. Ты ведь защищать совесть хотел, затем и наладил свое производство. Так терпи производственные травмы. Рабочий терпит, если его задавит на шахте. Рыбак терпит, если лодка тонет в море. Терпи и ты. Это — твоя профессия. И она до тех пор имеет смысл, пока ты ее не ставишь выше профессии шахтера.

— Шахтеры не нужны больше, — сказал Кузин.

— Точно! Не нужен уголь, сейчас нефть в цене. Случился поворот на рынке. Шахты стали закрываться, а количество образованных менеджеров увеличилось в сто раз. И разве только менеджеров? А издатели? А писатели? Одних художников, — с отвращением сказал Струев, — не сосчитать. Сформировался класс, который пролетариат задавит. У интеллигенции есть свои орудия производства, она производит свой продукт — культуру. У нее появилось классовое сознание, корпоративная солидарность. Она осознала себя передовым классом — ведь антиисторическая роль крестьянства уже доказана, свою позорную роль пролетариат уже сыграл. В современном мире, где обработка мозгов важнее обработки полей, — кто гегемон истории? Интеллигенция осознала историю общества — и в этом особенность класса-гегемона — как свою собственную историю. Интеллигенция правит миром! Худо ли?