– Не-ет, Витко, - мельник потряс коротким пальцем перед лицом колдуна. – Нечистое тут дело. Да ты и сам, небось, знаешь: видели твою дочку с байстрюком… Может, ты сам его, чтоб греха не вышло, а? Кто вас, колдунов, отродье сатанинское, поймет… – расхохотался было мельник, но тут же смех оборвал – стальные пальцы колдуна у него на запястье сомкнулись:

– Забыл, с кем разговариваешь, Лешко? – и колдун улыбнулся. От такой улыбки мельник даже протрезвел:

– Ты чего, Витко? Да ей-богу… Чего ты? Пошутить уж нельзя, святая колбаса…

– Не божись, Лешко, - привычно промямлил патер Николаус. Мельник размял освобожденную кисть, с опаской глядя на колдуна:

– Экий ты, Витко… Уж и пошутить, в самом деле, нельзя, христовы гвозди… Пойду я, пожалуй.

Поднялся, заторопился прочь, часто оглядываясь. А колдун со священником сидеть остались. Колдун голову руками подпер, в стол глядя. А патер Николаус – он же добрый. Ему утешить человека надо:

– Брось, Витко, нет такого прегрешения, которое бы не отпустил отец наш небесный. Только покайся…

– Перед кем же каяться, святой отец?

– Ах, Витко, гордыня твоя станинская в геену огненную приведет тебя, прямо в адову пасть…

Поднял голову колдун, на патера тяжелым взглядом уставился:

– В ад, отец Николаус? Это ты верно сказал, только нет в вашем аду для меня теплого места, а свой ад я с собой ношу. Холодно там, отец Николаус, ох, как холодно…

Солнце уже за самый лес уползло, но припекает все равно, и Ката забралась в самую гущу ивняка, сидит, травинку жует. Недалеко тут неделю назад Петра зарыли, служку, которого Мечиславовы зарубили. Патер Николаус еще важный такой был, читал что-то нараспев… Только неправильно он читает, нет у него в голосе настоящей силы. Но правильно или нет, а Петр спокойно лежит, из-под земли не лезет, как некоторые…

– Хей-я! Сестренка!

Обернулась Ката – а Юркая Тень уже тут как тут, и Янка с ним. Оба чумазые, рты до ушей:

– Угадай, где мы были!

– На Пасеках?

– Ну-у, сестренка…

– Да рассказывайте уж!

– А мы к Диким забрались!

– И что?

– А в нас молнией шарахнули! – довольно сообщил Янка.

– И что, попали?

– Куда им, стареньким, - Юркая Тень рукой махнул. – Убегать вот долго пришлось – они, Дикие, теперь шуток не понимают. Кстати о шутках: а где это наш воин небесный запропал?

– Опять его не пускают…

– Ладно, так и быть, слетаю поглядеть, как он там. Авось, вытащу, - Юркая Тень – он такой. Ни минуты на месте не сидит. Вот и сейчас – только что тут был, и пропал… А Янка напротив Каты на землю уселся – прямо как живой:

– А там, у Диких, интересного столько…

Но Ката – она и сама знает, сколько у Диких интересного, поэтому она на Янку посмотрела внимательно:

– Слушай, а ты на меня не сердишься? Ну, что я тогда…

Янка, похоже, смутился даже:

– Ты чего это вдруг?

– Нет, не сердишься?

– Да не сержусь я! Я ж тогда понял, что ты делать будешь… А потом кто приходил?

– Потом? – Ката о тех, о мужчине в волчьей шкуре и женщине в венке, даже Янке рассказывать не захотела, произнесла невпопад:

– Лето скоро кончится…

– Ну и что?

– Что-что… Зимой-то я сюда приходить не смогу.

– Так потом-то опять лето будет. Да и сейчас не кончилось.

– Будет, будет… Зима-то длинная.

Янка на нее смотрел – не поймешь, то ли серьезно, то ли посмеиваясь:

– А давай тем летом с тобой поженимся?

– Дурак!

– Сама такая. Весело ж будет, все подарки нам дарить будут, Лесного Рогача попросим, чтоб музыкантов прислал…

– А пиво для него ты где возьмешь? Лесной Рогач за так ничего не делает… Ладно, меня татка зовет. Ночью-то тут будешь?

– Понятно, тут.

– Увидимся.

Ката не спеша шла по тропинке, почти незаметной, нагретая за день трава щекотала подошвы. Поженимся… Шутник этот Янка. Впереди-то еще зима, да потом весна, много всякого случиться может. А потом… потом снова лето, и Юркая Тень, и Белянчик, и Янка.

Мягкое и теплое солнце тонуло в листве, лениво гудел припозднившийся гнус, да где-то за лесом мычало на разные голоса, возвращаясь домой, деревенское стадо.