— Только одно связывает тебя с прошлым. Я могу тебя от этого освободить.

— Еще одним убийством? — спросил Билли.

— Нет. Она может жить, и ты сможешь начать новую жизнь… когда узнаешь.

— И что ты знаешь такого, чего не знаю я?

— Барбара живет в Диккенсе.

Билли услышал свой шумный вдох, на его лице отразилось изумление и признание правоты Валиса.

— Будучи в твоем доме, я просмотрел записные книжки, которые ты заполнял обрывками фраз, произнесенными ею в коме.

— Правда?

— Некоторые словосочетания показались мне знакомыми. На полке в твоей гостиной стоит полное собрание сочинений Диккенса… Оно принадлежало ей?

— Да.

— Она обожала Диккенса.

— Прочитала все романы, по нескольку раз.

— Но не ты.

— Два или три. Диккенс никогда меня не впечатлял.

— Подозреваю, он был слишком полон жизнью. Слишком полон верой в нее и ее буйством.

— Возможно.

— Она так хорошо знает эти истории, что живет в них в своих снах. Последовательность обрывков фраз, которые она произносит в коме, соотносится с определенными главами.

— Миссис Джо, — Билли вспомнил свое последнее посещение Барбары. — Этот роман я читал. Жена Джо Гаргери, сестра Пипа, властная мегера. Пип зовет ее «миссис Джо».

— «Большие надежды», — подтвердил Валис. — Барбара живет во всех книгах, но чаще в легких приключениях, реже в ужасах «Истории двух городов».

— Я не понимал…

— «Рождественская песнь» снится ей гораздо чаще кошмара Французской революции, — заверил его Валис.

— Я этого не понимал, а ты понял.

— В любом случае она не знает ни страха, ни боли, потому что каждое приключение — хорошо известная дорога, то есть радость и утешение.

Билли прошел к еще одной бронзовой статуэтке, мимо нее.

— Ей не нужно ничего такого, что ты можешь ей дать, — добавил Валис, — и больше того, что у нее уже есть. Она живет в Диккенсе и не знает страха.

Догадавшись, что может заставить художника выйти из спальни, Билли положил револьвер на алтарный столик слева от двери в спальню. Сам же отошел к середине гостиной и сел в кресло.

Вошедший Валис выглядел куда более красивым, чем на карандашном портрете на своем сайте в Интернете.

Улыбаясь, он взял револьвер с алтарного столика и осмотрел его.

Рядом с креслом, в которое сел Билли, на маленьком столике стояла еще одна японская бронзовая статуэтка эпохи Мейдзи: толстая улыбающаяся собака вела на поводке черепаху.

Валис приближался с оружием в руках. Как и Айви Элгин, двигался он с грацией танцора, словно гравитация на него не действовала и ему не было необходимости касаться подошвами пола.

Его густые, черные, как сажа, волосы чуть серебрились на висках. Улыбка располагала к себе. Серые глаза сверкали, ясные и честные.

Его отличала внешность кинозвезды. Королевская уверенность в себе. Спокойствие монаха.

Встав перед креслом, он нацелил револьвер в лицо Билли.

— Это тот самый револьвер.

— Да, — ответил Билли.

— Из него ты застрелил отца.

— Да.

— И что ты при этом чувствовал?

Билли ответил, глядя в черное отверстие ствола:

— Ужас.

— И свою мать. Билли?

— Да.

— Ты считал, что поступаешь правильно, убивая ее?

— В тот момент да.

— А потом?

— Уверенности у меня нет.

— Неправильное правильно. Правильное неправильно. Вопрос перспективы, Билли.

Билли промолчал.

 «Для того чтобы стать не таким, как ты есть, ты должен пройти путь, которым не пошел бы никогда».

Вглядываясь в Билли поверх револьвера, Валис спросил:

— Кого ты ненавидишь, Билли?

— Думаю, никого.

— Это хорошо. Это правильно. Любовь и ненависть истощают мозг, туманят сознание.

— Мне очень нравятся эти бронзовые статуэтки.

— Они удивительные, не так ли? Ты можешь наслаждаться их формой, качеством поверхности, невероятным мастерством художника, и при этом тебе совершенно наплевать на философию, которая за ними стоит.

— Особенно рыбы.

— Почему особенно рыбы?

— Иллюзия движения. Ощущение скорости. Они кажутся такими свободными.

— Ты ведешь медленную жизнь, Билли. Может, ты готов к движению? Может, ты готов к скорости?

— Не знаю.

— Подозреваю, знаешь.

— Я готов к чему-то.