Обличение было суровым. Александр понял, что это тот самый метод воспитания, о котором он уже слышал у батюшки, — “обличение — лекарство на греховные раны”. Софья мрачно, словно делая одолжение, попросила прощения, выражая при этом недовольство, что тирада была высказана в присутствии незнакомого молодого человека, и удалилась, а Матвей Семенович повел Александра в свою комнату для беседы.

Он зажег лампаду, перекрестился, потом сел на лавку у стены, предложив Александру стул напротив. Комната была похожа на келию: две лавки у стен, книжная полка с ограниченным ассортиментом литературы духовного характера, стол, иконы в святом углу.

Матвей Семенович, или как потом стал просто называть его Александр — Матвей, говорил о том, что все, кто остается в его доме, имеют на себе печать богоизбранности. Если Александр хочет присоединиться к ним, то должен, отвергнув все, изменив образ жизни, подчиниться существующим правилам. Он говорил настолько самозабвенно, что даже, казалось, перестал слышать Александра, и когда Александр заговорил о ней, о том, что есть еще она, Матвей как-то механически ответил, что в общине всем найдется место, в дальнейшем будет жесткая иерархия, и с мужей “мы будем спрашивать за жен”. Кто будет спрашивать, он тогда не объяснил, и Александр не решился спросить. Жены, конечно, ни за что отвечать не могут, они должны быть в подчинении, продолжал новый знакомый, за них будут отвечать их мужья, как и полагается, по Священному Писанию. Но если она, его жена, не хочет принять этих правил и если вообще не хочет ходить в церковь — то есть на это простой ответ: “исторгните развращенного из среды вашей” и “будет он тебе как язычник и мытарь”. В таком случае ей не будет места в нашем сообществе. “С преподобным преподобен будеши, а со строптивым развратишися”, — снова процитировал он священный текст. Но для начала Матвей хотел бы посмотреть на нее, а потом уже сказать, есть ли надежда, что из нее может получиться что-то хорошее. “Приводи ее сюда, — сказал он Александру даже как-то весело, — мы ее быстро… — он почему-то два раза по-детски хлопнул в ладоши, как будто делал лепешки из песка, — обработаем…”

Эти слова огорчили Александра, кроме того его насторожило странное отношение к ней — как будто к неодушевленному предмету или к рабочему материалу. Но, глядя еще слишком восторженно на своих новых знакомых, не придал этому значения. Казалось, никого не интересовали его чувства к ней.

Тогда же Александр узнал о возможном строительстве дома за городом — особого дома для общины, где и будет устроена вся эта новая жизнь, где у каждого будет свое послушание, и у Александра в том числе.

Поначалу такая идиллия с очень странными правилами вызвала усмешку, но потом Александр подумал, что здесь что-то есть, что-то из древней монашеской отшельнической практики, и этот поиск пути в сложное время, в конце двадцатого века, после советского изнурительного отупляющего однообразия выглядел оригинальным и смелым. “Нет пророка в своем отечестве”, — вздохнул Матвей, говоря о дочерях, от которых сейчас уже труднее было добиться полного послушания, чем прежде.

Наверное, если бы разговор ограничился только этим, Александр бы так не торопился приходить сюда в дальнейшем. Но Матвей произнес слова, наполненные каким-то странным чувством, а может быть, сочувствием: “Я понимаю, тебе трудно. Тебе надо пожить с настоящим, духовно опытным человеком. Тебе надо окрепнуть внутренне. Я знаю, как это сделать. Нигде в другом месте ты этого не найдешь”. Он произнес это не то что без ложной скромности, но даже с полнейшей безупречной искренностью, добавив: “Не волнуйся, будем решать твои проблемы”. А потом спросил: “Что ты умеешь делать?” Александр ответил, что занимался античной архитектурой. Да нет, перебил его Матвей, это нам не нужно, я имею в виду — реальное что-то и практическое. Александр пожал плечами, сказав, что умеет водить машину. “Ну, вот и хорошо, — сказал Матвей. — Это сгодится, и еще подучишься чему-нибудь”.

Потом он предложил Александру отобедать. Он прочитал “Отче наш” перед иконой Спасителя, а Софье велел прочесть “Богородице Дево, радуйся”, благословил стол, и сел во главе, так же как батюшка, хозяин, владелец всего живого и неживого в доме, и разговаривал он, как заметил Александр, с такой же интонацией, как батюшка. Они ели несоленый овощной суп, жареную треску, картошку с подсолнечным маслом. Все это еще не исчезло с прилавков магазинов.

Они говорили, что верующим сейчас можно вздохнуть свободнее: никто с работы не выгонит. Александр ответил, что на кафедре все равно пока все по-старому, только говорить стали открыто кто что думает. Матвей успокоил его так же, как батюшка: нужна теперь тебе эта кафедра? Ведь сказано же: предоставь мертвым погребать своих мертвецов.

А она тем временем шла путем смерти. Она отнеслась без вдохновения к рассказам Александра о жизни православной общины Матвея Семеновича. Она категорически отказалась идти к нему, сказав, что с нее достаточно и визита к этому “монаху в деревне” — человеку весьма низкого интеллектуального уровня, необразованному и дремучему. У нее за это время сложилось свое мнение: она считала, что Александр испортился, что с ним невозможно говорить человеческим языком, что он не слышит людей, стал жесток и бесчувствен, попал под влияние и не видит, что происходит вокруг.

Она говорила, куря уже третью сигарету, что этот батюшка — человек совершенно неинтересный, не понимающий жизни, поверхностный, в чем-то бескультурный и, кроме того, использующий людей в своих целях. Неужели Александр разучился читать по лицам? И почему надо перечеркивать свое научное будущее? Что такое религия? Неужели явление Христа происходит таким образом?..

Александр отвечал, что его научное будущее, как и вся научная жизнь, — пустое, суета, лишь дела века сего и не дает вечного спасения. “Да кто тебе это сказал? — возражала она. — Конечно, я понимаю, еще три года назад за такие убеждения тебя бы на кафедре не потерпели, но сейчас уже все по-другому, зачем отказываться? Зачем бежать, куда?” “Да, верно сказано: враги человеку — домашние его, и еще: не мир Я принес, но меч”, — твердо отвечал Александр. “Почему такая враждебность?.. — продолжала она. — А как же — “трости надломленной не преломит и льна курящегося не угасит?..” “Ты не имеешь достаточного опыта, чтобы спорить со мной”, — возразил Александр, добавив, что в данном случае она должна послушать его, потому что он мужчина, а она всего лишь женщина, а женщина, как известно, в церкви да молчит. “Вообще-то мы не в церкви, — ответила она язвительно, — а в квартире, в моей, между прочим. И здесь я имею полное право решать, кому говорить, а кому молчать”. Он снова стал говорить, что она по причине своей женской природы не имеет способности к духовному разумению, а должна обратиться сначала к нему, а потом к батюшке.

— И перестань курить, — не выдержал он, — по крайней мере при мне!

— Что? — она удивилась, так что действительно перестала курить. — А давно ли ты сам смолил здесь?..

Александр ушел, поучительно заявив, что подождет, пока она перестанет бесноваться и покается в своем безумии.

— Да, я помню, но я тогда не поняла, что такое важное должно было войти в твою жизнь, из-за чего ты даже захотел расстаться со мной, скажет она сейчас, если действительно вспомнит все. — Нет, отвечает Александр, это было не просто увлечение, я всерьез поверил в свой духовный путь, который должен рано или поздно открыться предо мной… Кажется, я рассказывал тебе, что меня к тому времени перестала устраивать просто материальная, лишенная духовности жизнь. Мне хотелось чего-то большего, какой-то высшей истины… И я нашел ее, и это оказалось так просто. Оказалось, что не нужно стучаться в открытую дверь, а просто прийти в церковь, и перед тобой откроется путь к источнику вечной жизни и благодати… Не надо вопрошать, как Понтий Пилат, “что есть истина?” в то время как она находится прямо перед тобой… — Да, я помню, ты как-то говорил об этом, перебивает она. Но какое отношение к этому имеют те казарменные требования, которые предъявили к тебе и которые ты стал предъявлять к другим? — Да, это должно быть странно, но тогда я воспринял их как прямое условие доступа к источнику жизни вечной. Для меня это были всего лишь правила. Я не мог разбираться в том, насколько они правомочны. Я слишком дорожил тем, что я нашел, как сказано, жемчужину, ради которой продал все состояние, которое у меня было… — Да, я знаю эту евангельскую притчу… Но получается, что кто-то решил, что имеет право ставить тебе условия?.. Кто их придумал?.. — Это были всего лишь правила. И я должен был их исполнять.