“Смиряйся, матушка, — говорила ей жена Николая тоном матроны, стоящей ступенью выше в этой невидимой иерархии. — Терпи”.

В доме часто появлялась и Марина — коренастая, плотная, глядевшая исподлобья; она привозила продукты, мыла пол, навещала престарелых родителей Николая во исполнение данного ей послушания. На все замечания она невозмутимо отвечала “простите”.

Александр приезжал каждый день, и каждый день беседовал за обедом с Николаем о духовной жизни, а потом Александр делал шкаф, и ему становилось понятно, что он все дальше и дальше удаляется от той, которая не захотела пойти с ним путем жизни.

Когда Александр пришел к матери и сказал, что больше не будет есть мяса, она почему-то сильно расстроилась. И хотя потом он долго и убедительно объяснял, что мясо по большому счету вредно для здоровья, что оно разжигает страсти и побуждает человека ко греху, и что мама тоже должна поститься — в конце концов, они столько лет жили в неверии, что надо хотя бы сейчас послужить Богу, — она так ничего и не поняла, а начала говорить, что Сашу искали его друг Костя и научный руководитель. Он пропустил ее слова мимо ушей, потому что был слишком раздражен тем, что его слова о посте и спасении души остаются неуслышанными.

Он стал говорить о том, что им надо как-то обустроить свою жизнь. Она должна покаяться, начать ходить в церковь и соблюдать посты, как это делает Александр, иначе как же… как же умирать?.. Она только вздохнула, сказав, что не знает, что случилось с ним, почему он так настойчиво стал говорить о смерти. “Ты стал чужим и холодным, — сказала она. — Я старалась сделать все для того, чтобы ты учился. Я все делала для тебя”. “Не понимаю, — отвечал Александр. — Ты говоришь, что сделала все, но даже не пытаешься понять меня, даже не слушаешь, а ведь я прошу совсем немного — готовить постную еду! Ведь это и для тебя нужно”.

Она говорила о том, что Александр, наверное, как-то странно заболел, и это особенно пугает ее, потому что прежде он никогда не был таким, пока не стал верующим. Не надо кощунствовать, мама, говорил он, ты же никогда не знала ни одной молитвы, ты в церковь не ходила, хотя все в твоем роду были верующие. Тебе надо каяться, а ты ждешь непонятно чего, пока не раздастся глас “Се, жених грядет в полуночи”. Александр говорил все это, а сам представлял, как бы сказал это батюшка, — да, именно так, именно таким строгим, назидательным тоном, а Матвей Семенович еще бы намекнул, в каких грехах надо каяться.

Почему ты так разговариваешь с матерью, сказала она, кто тебе дал право учить меня? Она рассказала о том, что помнит страх, который сопровождал ее детство, их жизнь на протяжении многих лет, что об этом нельзя было даже обмолвиться словом, иначе можно было попасть в места, откуда редко возвращались. Так это же хорошо, перебил ее Александр, что можно пострадать за веру, это большое счастье — иметь возможность пострадать за Христа! А ты живешь в страхе! “Ты, оказывается, еще совсем маленький, — сказала Лидия Сергеевна. — Ты так легко говоришь о том, чего не знаешь”.

А он вдыхал домашний запах и думал, что в своей уютной комнате он провел бесценные детские годы, читал книжки, а вот теперь даже не решается войти туда. Александру хотелось войти, но он помнил, что не надо предаваться своим чувствам и расслаблять душу, как учат святые отцы.

Потом он сказал, что все, чему учили его — было ошибкой. Не должно быть никаких привязанностей и уж тем более никаких нежностей между людьми. Это дьявол сеет чувственность. А враги человеку домашние его, и это точно, и когда Александр сказал об этом своей матери, она едва не заплакала. Ты для меня — смысл всей моей жизни, говорила она, а после смерти отца особенно, и я живу только ради тебя, чем я заслужила сейчас такое отношение?..

И тогда он вошел в свою комнату, понимая, что здесь что-то не так, неправильно все это, он не должен был говорить этих слов. Слова, безусловно, правильные, возразил он себе, да, правильные, но зря он сейчас их сказал… Он смотрел на книги по истории античного искусства, которые собирал годами и которые теперь неприкаянно стояли на полке, словно ожидая, что их кто-то заметит. Ему хотелось протянуть руку и снять одну из них, и снова испытать ни с чем несравнимое наслаждение. Стоит закрыть глаза и можно, как прежде, увидеть себя на западном склоне Акрополя, у дорической колоннады в Пропилеях, затем можно побродить по несуществующей картинной галерее, выйти к Парфенону, а завершить прогулку он мог бы у римского Колизея…

Но это было не все. У дяди Володи, брата покойного отца, Александра дожидалась семейная ценность — библиотека деда, при виде которой у Александра когда-то захватывало дух. Оставалось лишь перевезти книги к себе домой, но Александр все откладывал, и так и не перевез.

Нет, нет, сказал он себе, это соблазн, этого больше не будет, никогда он не прикоснется к этому источнику искушения. Надо поставить заслон этому потоку мертвых образов, греховной игре воображения. Потому что через эту красоту можно попасть в сети дьявола, который сам — художник, и это неоднократно слышал Александр и читал в святоотеческой литературе.