– Эмблема?

– А как же-с? Продавец - прирожденный барин, а покупатель - вы, человек, сам себя сделавший, так сказать, радетель за идею, настоящий патриот... И родом вы из крестьянского звания - вы изволили это мне сами сообщить, и не затем, чтобы этим кичиться... Эмблема-с... Там - неосмысленное и преступное хищение; здесь - охрана родного достояния! Эмблема!

– Эмблема!
– повторил Теркин и тихо рассмеялся.

Излияния Антона Пантелеича он не мог счесть грубой лестью. Сквозь сладковатые звуки его говора и книжные обороты речи проглядывала несомненная искренность. И чудаковатость его нравилась ему. В ней было что-то и стародавнее, и новейшее, отзывавшее "умными" книжками и обращением с "идейными" людьми.

– Некоторое преобразование, Василий Иваныч! Изменяют земле господа вотчинники. Потомки предков своих не почитают...

– И предки-то были тоже сахары-медовичи...

– Все конечно. В тех пребывало этакое чувство... как бы сказать... служилое... Рабами возделывали землю, - это точно; но, между прочим, округляли свои угодья, из рода зря не выпускали ни одной пустоши, ни одного лесного урочища. И службу царскую несли.

– Кормились знатно на воеводствах!

– Ходили тоже и на войну... Даром-то поместий в те поры не давали. Этакое лесное богатство, хоть бы у того же самого господина Низовьева... И вырубать его без пощады... все равно что первый попавшийся Колупаев...

– Щедрина почитывали?
– спросил Теркин.

– Есть тот грешок... И ежели господин Низовьев ученого таксатора пригласил, то, видимое дело, для того лишь, чтобы товар с казового конца показать...

– А вы как находите, Антон Пантелеич, - перебил Теркин тоном хозяина, - нужно нам таксатора брать или обойдемся и без него?

Спросил он это не без задней мысли.

Хрящев поглядел на него из-под козырька своего картуза, сложил на животе пухлые руки, еще не успевшие загореть, и, поведя плечами, выговорил:

– Полагаю.

– Работа у этого Первача, - продолжал Теркин, довольно чистая, но что-то он чересчур во все суется и норовит маклачить.

– К приварку - не в виде мяса, а презренного металла - ныне все получили пристрастие... Уж не знаю, кого вы возьмете на службу компании, Василий Иваныч, только специалиста все-таки не мешает... Про себя скажу - кое-чему я, путем практики, научился и жизнь российских лесных пространств чую и умом, и сердцем... Но никогда я не позволю себе против высшей науки бунтовать.

Теркин улыбнулся ему одобрительно.

– Посмотрим... Коли окажется не очень жуликоват...

Он не досказал, вдохнул в себя струю засвежевшего весеннего воздуха, потрепал Хрящева по плечу и засмеялся.

– Антон Пантелеич!.. Смотрю я на вас, слушаю... и не могу определить - в каком вы, собственно, быту родились... А, кажется, не мало всякого народа встречал, особливо делового и промыслового.

Лицо Хрящева растянула вширь улыбка, и он показал редкие, точно детские зубы.

– В каком быту-с? По сладости речи ужели не изволите распознавать во мне косвенного представителя левитова колена?

– Духовного звания вы?

– По матушке. Она была из поповен деревенских... Отец происходил из рабского состояния.

– Из крепостных?

– Вольноотпущенный, мальчиком в дворовых писарях обучался, потом был взят в земские, потом вел дело и в управителях умер... Матушка мне голос и речь свою передала и склонность к телесной дебелости... Обликом я в отца... Хотя матушка и считала себя, в некотором роде, белой кости, а батюшку от Хама производила, но я, грешный человек, к левитову колену никогда ни пристрастия, ни большого решпекта не имел.

– Так мы с вами в одних чувствах, - сказал Теркин и еще ласковее поглядел на Хрящева.

– Знаю их жизнь достаточно... все их тяготы и нужды... Провидению угодно было и мою судьбу на долгие годы соединить с девицей того же колена.

– Ваша покойная жена...

– Так точно... В управительском звании это всего скорее может быть. Выбор-то какой же в деревне? Поповны везде есть... Моя супруга была всего дьяконская дочь... В ней никаких таких аристократических чувств не имелось. И меня она от Хама не производила, хотя и знала, что я - сын вольноотпущенного.

Он на минуту смолк и отвернулся.

– Что ж?.. Прожили... как дай Бог всякому... А что бездетны были - не ее вина... Я теперь бобыль. И утешение нахожу в созерцании, Василий Иваныч... Вот почему и к лесу моя склонность все растет с каждым годом.

Еще раз потрепал его по плечу Теркин, лег головой на подушки и вытянул ноги.

Тарантас спустился с дороги в лощину. Левее, на пригорке, забелела колокольня. Пошли заборы... Переехали мост и стали подниматься мимо каких-то амбаров, а минут через пять въехали на площадь, похожую на поляну, обстроенную обывательскими домиками... Кое-где в окнах уже замелькали огоньки.