– Что ж!.. Я тебе все скажу... Им теперь не уйти живыми... Прокуратура вмешалась... На вкладчиков паника!..

– Стало, слухи-то верные. А ты сейчас газетчиков ругал.

– Я не судья!.. Все дело в панике... Будут их учитывать... Не отвертятся на этот раз. Партия есть... либералы, обличители. Доберутся до моей расписки... Где же я возьму?.. Пойдут допытываться. Ты понимаешь, все заново поднимут и разгласят.

Зверев не договорил, закрыл лицо ладонью и прошептал:

– Видишь, каково мне.

– Вижу, - проговорил Теркин, вставая.
– Могло быть и хуже.

– Как хуже?

– Известно как. Тебя господа раз спасли, хоть и на чужой счет. Теперь ты - должник банка... Платить надо, зато сраму меньше.

– То же самое, то же самое!
– крикнул Зверев. Все выведут на чистую воду.

– Ничего не понимаю!
– перебил Теркин.
– Ты путаешь! Выходит - ты во второй раз передержал по должности: сначала по земской службе, а потом по предводительской... Ведь да?.. Не лги!

– Да, - плаксиво протянул Зверев.

Мальчик приотворил осторожно дверь и доложил:

– Петр Аполлосович, господин Первач приехали... Спрашивают, здесь ли вот они, - мальчик указал головой на Теркина, - и просят позволения войти.

– Ты его знаешь?
– спросил Теркин Зверева.

– Знаю немного. А у тебя дел/а с ним?

– Пока еще нет. Он - таксатор у Низовьева.

– Эк, приспичило!

Зверев махнул рукой.

– Если не желаешь - я к нему выйду, - сказал вполголоса Теркин, внутренне довольный тем, что им помешали.

– Они говорят, - добавил мальчик, - что имеют письмо к вам, Петр Аполлосович, от Ивана Захарыча Черносошного.

– Проси!

Мальчик вышел. Протянулось молчание.

Теркин отошел к письменному столу и стал закуривать папиросу. Он делал это всегда в минуты душевного колебания. Спасать Зверева у него не было желания. Даже простой жалости он к нему не почувствовал. Но с кем не может случиться беды или сделки с совестью? Недаром вспомнилась ему Калерия и ее "сиротские" деньги. Только беспутство этого Зверева было чересчур противно. Ведь он два раза запускал руку в сундук. Да и полную ли еще правду рассказал про себя сейчас?..

Зверев вытянулся на кушетке, пригладил рукой волосы, поправил узел шелкового шнура на халате, и брезгливая мина появилась опять на его влажных губах, когда вошел в кабинет таксатор.

Его красивая голова, улыбка, франтоватость - не понравились Теркину.

Первач подошел сначала к хозяину, подал письмо, довольно фамильярно пожал руку и спросил звонким вибрирующим голосом:

– Ногу зашибли?.. Инвалидом?..

И, не дожидаясь ответа, повернулся на каблуке и и скользнул в сторону Теркина.

– Василий Иваныч!.. С приездом... Прошу любить и жаловать... Таксатор Первач. Павел Иларионыч Низовьев только что приехал с пристани. Я от него. Ждет вас к завтраку.

– Очень рад, - ответил суховато Теркин, подавая ему руку.

– Павел Иларионович и меня пригласил... если не буду лишним.

– Почему же...

– Вы уже изволили ознакомиться с дачей?

– Объезжал вчера.

Первач присел к нему, вынул папиросницу и попросил закурить.

Его манеры также не понравились Теркину.

"Из молодых, да ранний", - подумал он и поглядел в сторону Зверева.

Тот прочитывал письмо уже во второй раз. Внезапная краснота его небритых щек показывала, как оно взволновало его.

– Вы, - окликнул он Первача, - прямо из Заводного? Сегодня?

– Вчера к ночи приехал... Иван Захарыч и сам хотел быть, да его что-то задержало.

– Отчего же вы вчера же не доставили мне письма?
– раздраженно спросил Зверев.

– Слишком поздно было, Петр Аполлосович. Не хотел вас беспокоить.

– Напрасно.

– А что такое?
– спросил Теркин, подходя к кушетке.

Взглядом Зверев показал ему, что не хочет говорить при Перваче.

– Такая гадость!.. Не могу двинуться.

– Что-нибудь экстренное? Послать депешу? Я к вашим услугам, - вмешался Первач.

– Не беспокойтесь.

– Не хочу быть лишним... Я свою миссию исполнил.

Обращаясь к Теркину, Первач досказал:

– Павел Иларионыч будет ждать вас до часу дня... Имею честь кланяться.

Он пожал руку им обоим и с легким скрипом своих щеголеватых ботинок вышел.