– Антон Пантелеич?.. Вы тут?
– окликнул он.

Ему никто не ответил. Но дверь скрипнула, и просунулась голова в ночном чепце.

– Чего не угодно ли?

Голос был еще не старый. В просторной комнате от одной свечи было темновато. Лица он сразу не мог рассмотреть.

Но тотчас же сообразил, что это, должно быть, ключница или нянька.

– Войдите, войдите, матушка!
– пригласил он ее очень ласково.

Вошла старушка, с бодрым, немного строгим лицом, в кацавейке, небольшого роста, видом не старая дворовая, а как будто из другого звания. Чепец скрывал волосы. Темные глаза смотрели пытливо.

– Мы с вами соседи?

– Так точно. Я вот тут. Только вы не извольте беспокоиться. Меня не слышно. А может, чего вам не угодно ли на ночь? Кваску или питья какого?

– Спасибо! У меня таких привычек нет.

Спать ему не хотелось. Он посадил ее рядом с собою на диван.

– Утром рано изволите просыпаться? У нас господа - поздно. Кофею угодно или чаю?

– Чайку соблаговолите.

– Очень хорошо.

Тон у нее был особенный - вежливый, без подобострастия или наянливости.

– Вы не нянюшка ли барышни, Александры Ивановны?
– спросил Теркин и пододвинулся к ней.

– Вынянчила, сударь, и не ее одну, а и маменьку их.

Губы ее, уже бесцветные, чуть-чуть вздрогнули.

– Славная барышня!

– Понравилась вам? Совсем еще малолетняя... Не по летам, а по разуму. Ее-то бы и надо всем поддержать и наставить, а вместо того...

Она не договорила.

В ее голосе заслышалась горечь.

– Вы меня не осудите, батюшка, - начала она полушепотом и оглянулась на дверь в переднюю.
– Я ведь день-деньской сижу вот здесь, во флигеле. И Саню-то не вижу по целым неделям - в кои-то веки забежит. Чуть не так скажешь - сейчас: "ах, няня, ты ворчунья!" А у меня душа изныла. Вас имею удовольствие видеть в первый раз и почему-то заключаю, что вы - человек благородный.

Эти выражения показались Теркину странными.

– Вы, матушка, из старых дворовых?

– Нет, сударь, - почти обидчиво ответила Федосеевна.
– Я никогда в рабском звании не состояла. К родителям Санечкиной маменьки я поступила в нянюшки по найму. Папенька мой служил писцом в ратуше, умер, нас семь человек было.

– А-а, - протянул Теркин, - понимаю. К питомице вашей привязались, потом и дочь ее вынянчили?

– Так точно. Позвольте ваше... имени и отчества вашего не имею чести знать.

– Василий Иваныч.

– Дошло и до меня, Василий Иваныч, что вы покупаете всю вотчину.

– Пока еще об одной лесной даче идут переговоры.

– Все, все хотят они спустить, - она кивнула головой туда, где стоял большой дом.
– Сначала это имение, а потом и то, дальнее. Старшая сестрица отберет все у братца своего, дочь доведет до распутства и вы гонит... иди на все четыре стороны. Вы - благородный человек, меня не выдадите. Есть во мне такое чувство, что вы, Василий Иваныч, сюда не зря угодили. Это перст Божий! А коли нет, так все пропадом пропадет, и Саня моя сгинет.

Через полчаса он уже узнал про мать Сани, про "ехидну-горбунью", про ее злобу и клевету, про то, как Саню тетка Марфа приучает к наливке и сводит "с межевым", по наущенью той же горбуньи. Мавра Федосеевна клялась, что ее барыня никогда мужу своему не изменяла и что Саня - настоящая дочь Ивана Захарыча.

– Каждое после обеда, батюшка, толстуха угощает их с тем прохвостом, - она так звала Первача, - и когда он ее загубит, ехидна-то и укажет братцу - вот, мол, в мать пошла, такая же развратница; либо выдаст за этого межевого, - они вместе обводят Ивана Захарыча. Да и не женится он. Не к тому дело идет. К одному сраму!..

– А сама Александра Ивановна, - спросил Теркин, - он ей приглянулся, н/ешто?

– И-и, сударь, ведь она еще совсем птица.

– Птица!
– повторил он с тихим смехом.

– Поет, прыгает... кровь-то, известное дело, играет в ней. Кто первый подвернется... Я небось вижу от себя, из своей каморки... что ни день - они ее толкают и толкают в самую-то хлябь. И все прахом пойдет. Горбунья и братца-то по миру пустит, только бы ей властвовать. А у него, у Ивана-то Захарыча, голова-то, сами, чай, изволите видеть, не больно большой умственности.

"Что же я-то могу сделать?" - подвертывался ему вопрос, но он его не выговорил. Ему стало жаль эту милую Саню, с ее ручками и голоском, с ее тоном и простодушием и какой-то особенной беспомощностью.

– Простите меня, Василий Иваныч, почивать вам мешаю. Может, Господь вас послал нам как ангела- избавителя. Чует мое сердце: ежели благородный человек не вступится - все пропадет пропадом. Думала я к предводителю обратиться. Да у нас и предводитель-то какой!.. Слезно вас прошу... Покойница на моих руках скончалась. Чуяла она, каково будет ее детищу... В ножки вам поклонюсь.