— Да, — наконец вымолвил Нагиев, не поворачивая головы.

— Откуда он у вас?

— Не помню.

— Вам его кто-то дал? Кто именно?

— Не помню.

— И вы стреляли из него?

— Да. — Он отзывался на любой вопрос словно заранее заготовленными, заученными ответами.

Дронго переглянулся с Голиковым. Тот понимающе покивал головой: да, мол, из такого «собеседника» ничего не выжмешь. Но Дронго не хотел признавать себя побежденным.

— Что вы сделали с пистолетом?

— Выбросил.

— Куда?

— Не помню.

Трудно помочь человеку, если он сам не хочет себе помочь. Но Дронго не сдавался:

— Это вы забрали деньги? — Да.

— Куда вы их дели?

У Омара во второй раз дернулось лицо. Он посмотрел на Дронго, и тот невольно вздрогнул: в глазах этого лежавшего на тюремной больничной койке человека было столько боли! Нагиев тут же отвел глаза и снова уставился в потолок.

— Не помню. — Очередной заученный ответ слишком быстрый, чтобы слова оказались правдой. «Помнит», — уверенно подумал Дронго.

— Вы будто не понимаете, что вам грозит, — продолжал настаивать он, еще ниже наклоняясь к заключенному. — Вас обвиняют в тройном убийстве и краже крупной суммы из квартиры убитых. Неужели вы ничего не хотите сказать в свое оправдание?

— Ничего.

— Если суд признает вас убийцей, вам дадут пожизненное заключение. — Не успокаивался Дронго. — Всю оставшуюся жизнь вы проведете в тюремной камере и больше никогда не увидите своих близких и родных. Никогда не увидите своего сына Руслана.

Он заметил, что при упоминании сына лицо Нагиева дернулось в третий раз и глаза наполнились влагой. Внезапно заключенный выхватил из-под головы подушку и, закрыв ею лицо, громко, навзрыд заплакал.

— Это я, — стонал он сквозь подушку, — это я всех убил. Оставьте меня!

Голиков попытался убрать подушку, но заключенный прижимал ее к лицу с такой силой, словно хотел задушить себя. Прапорщик открыл дверь и, услышав глухие стоны, закричал куда-то в сторону коридора.

— Врача! Срочно врача.

В палату вбежала женщина лет тридцати пяти в белом халате. Светлые волосы, курносый нос, широкое, полное лицо.

— Что вы его мучаете? — гневно закричала она. — Мало того что ему голову разбили, так вы его еще мучаете. Ему нельзя волноваться, у него сотрясение было…

— Это его адвокаты, — сказал вошедший в палату прапорщик.

— Тем более нечего мучить! — У женщины был характерный южнороссийский говорок. — Уходите отсюда.

Она достала ампулу и шприц. Дронго автоматически отметил, что тут не используют одноразовых шприцов. Видно, из экономии.

— Успокойся, милый, успокойся, бедолага ты мой несчастный. — Врач профессионально быстро набрала в шприц жидкость из ампулы и кивнула санитару, вошедшему следом за ней, чтобы подошел поближе.

Голиков слегка потянул Дронго за рукав, и они вышли из палаты. Через некоторое время появились врач и санитар. Прапорщик вышел последним и плотно закрыл дверь.

— Я ему снотворное ввела, — пояснила врач, — пусть поспит. И вы его больше не мучайте. Тяжело ему, бедняге, ох как тяжело! — И, шумно вздохнув, пошла по коридору.

— Подождите, — остановил ее Дронго, — извините, что вас задерживаю. Как вас зовут?

— Катей, — врач улыбнулась. — Иногда называют Екатериной Борисовной. Но я не люблю, когда меня так величают. Для всех я доктор Катя. Или тетя Катя — для практикантов и молодых санитарок.

— И что, доктор Катя, он всегда так себя ведет?

— Да, срывы случаются, — кивнула Екатерина Борисовна. — У нас много таких в больнице. Сначала снасильничают или сподличают, а потом раскаиваются. Ночами не спят. Кричат, плачут. А он тихий лежит, но иногда срывается и кричать начинает. Тогда мы ему успокоительное вводим. А вообще-то мы за ним все время наблюдаем, даже боялись, что руки на себя наложит.

— Вы знаете, в чем его обвиняют? — спросил Дронго, не обращая внимание на очень выразительное лицо Голикова, явно не одобрившего последний вопрос.

— Знаю, — кивнула врач, — он, говорят, целую семью зарезал. И девочку… — Она снова тяжело вздохнула: — Здесь всем плохо. И у всех горе: у родственников убитых — свое, у родственников заключенных — свое. Только Бог решает, кого и как наказать. А люди… иногда сами не знают, чего хотят. Я нашим ребятам все время говорю: зачем человека бить, если его все равно на всю жизнь посадят? Это ведь только представить, чего он себя лишил!