Когда стоявшая в лифте Фудзико заметила Каору, в мольбе тянувшего к ней руки, двери уже начали закрываться. Но она придержала железные створки, не дав им спрятать себя. Каору проскользнул в лифт, решительно обнял Фудзико и попытался поцеловать ее.

Лифт медленно пошел вверх. Фудзико не отвергала поцелуя.

Они оторвались друг от друга, и лифт тут же открыл свои двери на первом этаже, полном опасности. Оставив Каору в одиночестве, Фудзико вышла в шумный холл и исчезла в толпе. Спускаясь на лифте, Каору произнес:

– Поверю Фудзико. Любовь не умирает.

Как только он открыл дверь, в нос ему ударил омерзительный запах: воняло потом и табаком. О непрошеных гостях говорила и снятая обувь, которая валялась в прихожей. Он решил посмотреть, что творится внутри, но, войдя в комнату, заметил перед собой черную тень и в то же мгновение получил удар в бок Потеряв равновесие, он свернулся калачиком на полу, туг его пнули в подбородок, и он потерял сознание.

Он пришел в себя от запаха жареного мяса. Глаза завязаны плотной повязкой, ничего не видно, руки заведены за спину и связаны, он лежал на животе и даже ногами пошевелить не мог. Он не понимал, что произошло, и не представлял себе, что будет дальше. Жарилось мясо, и в сладком запахе пригоревшего сахара и соевого соуса ощущалось что-то жуткое. Непрошеные гости молча ели жареное мясо. Что они задумали, было непонятно. Видимо, они раздели Каору, поскольку он лежал в одних трусах в неловкой позе, лицом вниз. Парни, похоже, не собирались ни красть деньги и драгоценности, ни похищать Каору. Наверное, мясо было съедено, они рыгали и курили. Скорее всего, мучения только начинались. Не в силах вытерпеть зловещее молчание, Каору спросил:

– С какого перепугу вы жрете мясо в моем доме? Ответил мужик с низким голосом:

– Пока ты торчишь здесь, в Японии, мы будем приходить сюда поесть каждый день.

Мужик картавил, но, судя по всему, он был японцем. Наверняка он связан с теми, кто посылал ему письма с угрозами.

– Кто вы такие? Кто вас прислал?

Теперь ответил второй, он говорил на диалекте района Кансай:

– А мы добровольные помощники. Научим тебя раскаиваться в своих поступках.

– Я понял. Мне надо уехать из Японии. Я сделаю так, как вы хотите, теперь можете убираться отсюда.

Но, как видно, они никуда уходить не собирались. Вдруг его ударили по спине, стало трудно дышать.

– Выпей-ка коктейлю.

Они перевернули Каору на спину и засунули в рот что-то вроде воронки. Он догадался: его хотят лишить голоса. Он резко выдохнул, вытолкнул воронку и взмолился:

– Остановитесь!

В ответ последовал удар кулаком в висок.

– Заткнись. Все равно тебя никто не услышит. Здесь отличная звукоизоляция.

Парни явно получали удовольствие от издевательств над Каору. Он перестал оказывать бесполезное сопротивление. Одного только он не мог вынести: ни за что ни про что лишиться голоса.

– Что там у тебя за коктейль? – спросил парень из Кансая, и второй ответил ему:

– Водка, бутылка соуса «табаско», порох, и еще я отбеливателя добавил.

– Разве от такого голос пропадет? Нам-то надо, чтобы он больше петь не смог. Давай ему пасть порвем, что ли.

Рана на виске саднила. Лишиться голоса – то же самое, что потерять мать или Фудзико. Голос был для Каору молитвой, его прошлым и будущим. Голос должен принадлежать ему, пока над его телом не закроется крышка гроба. Нужно вступить с ними в сделку. Какая им польза от того, что они лишат его голоса, той неотъемлемой составляющей, которая делает его самим собой? Что же придумать, чтобы они поняли это?

– Даже лишив меня голоса, денег вы не получите.

– Послушай, ты! Думаешь, если я родом из Кансая, так у меня в башке калькулятор крутится?

– Так чего ты хочешь?

– Мы от тебя ничего не хотим. От твоего голоса бабы сходят с ума. Надо заставить тебя замолкнуть, чтобы вернуть рассудок бабам всего мира.

– Вряд ли вы слышали, как я пою. Хотите послушать? Я могу и бабским голосом петь.

– Какая разница, слышали мы или нет?

– Пусть споет. Голос-то у него, поди, странный. Дадим ему спеть напоследок, все равно скоро голосу конец.

С завязанными глазами, со связанными руками и ногами Каору лежал голый на полу, а картавый мужик вынул из штанов ремень, ударил Каору и прикрикнул:

– Ну, пой же! А не запоешь, так убьем, кукушонок!

Он не мог ни сопротивляться, ни убежать, и ему не оставалось ничего другого, как петь. Чтобы избавиться от нынешних страданий и попытаться изменить намерения его мучителей, он завопил во весь голос:

– Эвридика!

Это убитый горем Орфей проклинает свою судьбу над телом любимой жены Эвридики!