«Ага, – подумала Ника, – значит, он ее еще и подоить собрался. Чтобы братья-близнецы первое время с голоду не померли. Хоть и раб, а детей жалеет!»

В общем, скульптура девушке не понравилась. Доить мертвую волчицу – это все же извращение…

– Ну как? Впечатляет? – улыбаясь, спросил Дмитрий.

Ника лишь пожала плечами: обижать великого мастера не хотелось, а врать она не умела.

«Вот если бы волчица и мордой была как Дарик или как Анжи, то есть добрая. А рядом с ней играли те самые Ромул с Ремом, да пусть хоть бы и молоко прямо из груди сосали, это было бы куда симпатичнее… Не приведи бог, приснится!

Почище, чем ЕВРов картинный кошмар до ее исторических улучшений. Может, Ркацители свои услуги предложить? – задумалась Ника. – Все же жалко итальянцев, за что им такое? Страна-то вроде хорошая…»

– Проходите, будете первыми зрителями! – Открылась вдруг дверь совершенно с другой стороны. Видимо, с черного хода. – Прошу!

В зал, где Ника с Дмитрием были вдвоем, гуськом стали вплывать гости. Первой гордо прошествовала…

Не может быть! Вероника даже рот зажала, чтобы не вскрикнуть. Вот, значит, о каком сюрпризе талдычила Гена!

Бонсерат Лавалье, собственной персоной! Величественная, как Спасская башня, с высоким черным венцом волос над гладким молочным лбом, ротиком маленьким, как капелька вишневого варенья… Ника и раньше всегда удивлялась, как в таких крошечных губках помещается такой гигантский голос?

На оперной диве было сногсшибательного цвета платье, бирюзово-сиреневое, переливающееся, будто и не из ткани, а из тонкого пластика или из толстого капрона. Вот как если бы несколько школьных бантов один на другой сложить, чередуя: сиреневый – бирюзовый, снова сиреневый…

За Бонсерат картинно тряс седой гривой сам Малентино. В желтом, как «ламборджини» Дмитрия, пиджаке, с немыслимо выразительной голубой оборкой на левом лацкане и такой же – на правом накладном кармане. Шею красиво драпировал небесный платок. В руках он держал, все время нюхая, голубую розу, искусно собранную из размахренных кусочков той же голубой ткани.

За ним прошмыгнули два невзрачных типа, судя по одежде, переводчики или секретари, а замыкал шествие величественный, как обелиск, седовласый гений скульптуры, с толстой шоколадной сигарой под свисающим белым усом. Гости кружком остановились у волчицы. Ркацители, узнав Дмитрия, важно кивнул. По Нике лишь скользнул странным взглядом. Понял, что где-то видел, но где – не помнит, сообразила она.

– Прошу. – Мэтр простер руку к скульптуре. – Вы – первые, кому я представляю плод своих длительных изысканий и творческого экстаза.

Наступила полная тишина. Ника, поскольку на шедевр уже вполне насмотрелась, просто пожирала глазами маэстро. Она все еще не могла поверить своему нежданному счастью. Она… В одной комнате с Малентино. Рядом. Протянуть руку – дотронешься… Чудо!

– Зураб, – вдруг на чисто русском языке произнес великий кутюрье, – я думаю, Спартаку нужен шарф. Сине-красный.

Ркацители что-то неспешно ответил, Ника даже не расслышала что, настолько была поражена тем, что Малентино говорит по-русски. Уловила лишь краем глаза: мэтр выплюнул изо рта сигару прямо на пол и шагнул к волчице.

– Он знает русский? – шепотом спросила она у Дмитрия.

– Конечно, он же наш, из Пензы, – также прошептал ее спутник. – Да все известные кутюрье – русские, вы что, не знали? И Версаче, и Шанель, и Диор.

Конечно, Ника этого не знала… Откуда?

Она все еще переживала невероятную, очень обнадеживающую новость, когда ее чуткие ноздри уловили странный, едва уловимый запах. Будто где-то рядом подожгли пластик. Ника покрутила головой – запах исчез, заглушенный ароматами дорогого парфюма, летающими в воздухе, изысканно смешавшимися с невыветрившимся дымком от дорогой сигары.

– Белиссимо! – вдруг громко возвестил самый красивый в мире голос.

И тут же началось оживленное обсуждение новоявленного шедевра. Ника, чтобы не привлекать к себе внимания, шмыгнула за спину Бонсерат: очень хотелось осмотреть ее потрясающий наряд сзади.

Снова появился запах. Тот самый. Девушка перевела глаза с масштабных ослепительно голых плеч на величественную талию, скользнула глазами вниз, туда, где плавными, будто крахмальными волнами лежал шлейф, напоминающий горделивую морскую волну во время прилива.

То, что она увидела…

Прямо по бирюзовой волне, вверх, ползла черная полоска плесени, изрядно сдобренная красными искорками. Там, где она поднималась, шлейф переставал существовать, обнажая толстые, как телеграфные столбы, ноги оперной дивы.

Грязная оплавленная полоска с едкими алыми точками неумолимо карабкалась вверх, пожирая тонкую ткань. Внизу, на паркете, солидно тлела шоколадная сигара.

Ника завороженно наблюдала за непонятным явлением: что же за материя такая? Плавится, но не гаснет? Когда она пришла в себя от изумления, вызванного невероятным физическим явлением, шлейфа, как такового, уже не существовало. А ноги певицы открылись уже до подколенных впадин. Поскольку все были страшно увлечены обсуждением, девушка поняла, что она – единственная свидетельница надвигающейся трагедии.