Уходившие посмотрели искоса на пана Якова.

— Ты уже давно здесь, — обратись к нему, сказал Остап, — и от тебя я всего более могу научиться. Граф поручил мне тебя, как вернейшего своего слугу, помоги мне познакомиться с делами и людьми.

— Милый пан мой, — сказал тихо Полякевич, показывая пальцем на дверь, — много надо тут говорить, много делать и много переделать.

— Есть ли что-нибудь в кассе?

— У меня давно уже ничего нет, — отвечал Яков, надевая очки. — Но по приходу и расходу оказывается по моим ведомостям, что должно бы находиться 2 злотых, 15 грошей. Вот книжка. Уже лет пять, как в кассе никогда разом пяти злотых не было, — добавил он с выражением.

— Куда же делись деньги?

— Пан управляющий заблаговременно назначил их на текущие расходы.

— А реестр приходов?

— Формальные должны быть у него, у меня же мои собственные, писанные только из любопытства: по ним, пан, можно тоже немножко доискаться, пусть пан эту книжку просмотрит. Тут каждая вещь записана в точности.

— Благодарю, — сказал Остап, взяв книжку. — Надеетесь ли вы получить в сию минуту сколько-нибудь доходу?

— При хорошем порядке должно бы было получить, — отвечал Полякевич. — Продан новый хлеб, последний из запасных магазинов, нанимали матросов.

— Деньги за матросов не принадлежат кассе?

— У нас, пан, принадлежат.

— А еще?

— Что же? Разве за лес купцы принесут.

— Может, прежде времени заплатили?

— По контракту видно, что должны были выплачивать частями.

При этих словах явился управляющий, рассерженный.

— Что ты слушаешь, пан, — воскликнул он, — этого старого болвана? Это празднолюбец, дармоед. Я давно хотел удалить его, только граф сжалился над ним. То-то, я думаю, наплел он тебе вздору?

Старик молча вздохнул и потупил взор.

— Пусть пан спросит меня, — добавил Сусель.

— Да ведь ты, пан, не желаешь отвечать мне!

— Напротив. Я тут один только могу дойти до дела, не обманывай себя, пан, один ты тут ничего не придумаешь. Если хочешь послушаться меня, пан…

— Мы теряем время попусту, — прервал его Остап. — Прошу сейчас же сдать мне бумаги.

Пан Сусель не торопился исполнить его требование. Остап пошел к средним дверям, запер их, завесил окна и, достав сургуч и печать, сказал Полякевичу:

— Прикажи, пан, подать мне свечу.

— Для чего? — спросил Сусель.

— Опечатаем контору.

— Но здесь мои вещи и мои собственные бумаги.

— Вещи можешь, пан, сейчас велеть взять. Бумаги же ваши не должны тут находиться, впрочем, по рассмотрении, я их возвращу пану.

Сусель вытаращил глаза, схватил себя за вихор и побежал снова к жене. Прежде чем Полякевич принес свечку, управляющий и жена его вбежали в контору. Но хорошенькая блондинка была неузнаваема. Она дрожала и тряслась от гнева, а громкий голос ее пискливо дребезжал в ушах.

— Что ты, пан, воображаешь? — кричала она. — Застращать, что ли, нас хочешь? Схватить, арестовать, опечатать! Пан не знает, с кем имеет дело! Муж мой не какой-нибудь эконом, которого можно безнаказанно обидеть, тут речь идет о нашей чести, а не о вашем скверном месте! Знает ли пан, кто я такая? Брат мой — младший судья в земском суде, отец мой служит в губернском правлении советником, слава Богу! Что ты, пан, думаешь, что ты опутать, запугать нас можешь?

— Думаю, почтенная пани, — отвечал Остап холодно, приготовляясь к опечатанию, — думаю, что пани вмешивается не в свои дела. Впоследствии можно будет на меня жаловаться, если угодно.

Видя, что слова ее не производят никакого действия, пани Суслина вышла, хлопнув дверью, муж ее остался у порога, Остап и Полякевич в это время опечатывали двери и окна.

— Назначь сейчас же человека для присмотра за канцелярией, — сказал Остап Якову, — а сам поедешь со мной.

Старик с сияющим лицом живо повернулся и сейчас же возвратился.

— Староста Лебеда останется при конторе, я за него ручаюсь, — сказал он.

— А мы поедем, — сказал Остап.

В сенях застали уже старика Лебеду, который из любопытства, услыхав о приезде нового управляющего, притащился на барский двор, при нем опечатали двери, оставили его на карауле с приказанием не дозволять вывоза движимости пана управляющего. Коляска пани Суслины стояла запряженная, она собиралась отправиться к брату и родным за помощью от угрожающей опасности. Пан Сусель, сам не свой, в беспокойном духе, ходил от двери к двери, повторяя:

— О, когда так, то посмотришь, что из этого выйдет!

Остап с Полякевичем пошли на барский двор, когда они остались одни, честное сердце кассира заговорило:

— А, пан! — воскликнул он. — Помоги нам, Господи, хотя и кажется, что ничего не будет, что тут у нас делается, того описать и рассказать невозможно. Содом, пан, и Гоморра! Графу все равно было, что говорить, что нет, он с некоторых пор как бы одеревенел. Человек терпел, плакал, а не смел пикнуть. Графа все выводило из терпения. Бывало, приду к нему и только начну говорить, а он меня отправит к управляющему, а управляющий-то первый злодей, он теперь богаче графа. Будет много хлопот и вряд ли что выйдет. У управляющего в уездном суде тьма защитников, родных, приятелей и шпионов. Вертеп беззакония! — добавил он, вздыхая.